— Бабьи сплетни! — отмахнулся дед. — Мизгирь с мельником не связывается, потому как силу чует. Больше слушай Мелентьевну. Из лесу слух принесла и баламутит народ.

— Меленьтьевна с лесными знается? — заинтересовался Монах.

— Мелентьевна муравками промышляет. Собирает, сушит, настойки готовит. Зелейка она потомственная. У нас в каждой деревне свои зелейки. Агашку мою вот обучает в лечебных травах разбираться.

— И как проходит обучение?

— Березовицу ты уже пробовал. Ответь ему, внучка. — дед обернулся на Агашку и хихикнул. — В конец засмущал мне девку. Налей ему сыти, Агаша.

— Что за сыть?

— А ты не знаешь? — хитро прищурился дед. — Или в твоих краях её не пьют?

— Не пьют, дед, — признался Монах.

— Что вы за варвары такие? Чтобы про сыть не знать? Чтобы сыть не пивать⁈ Медовый взвар это настоянный. Агашка соты в бочку закладывает, заливает теплой водой. Так оно и стоит до той поры, покуда весь мед не растворится.

Агашка молча принесла и подала Монаху чашу с мутно-желтым холодным питьем. Сыть оказалась приторно-сладкой с медовым ароматом и горчинкой в послевкусии.

— Заячью кровь к ней добавила. Несколько капель. Чтобы оттенить приторность меда. — Агашка вскинула на Монаха глазищи и, улыбнувшись уголками губ, пояснила. — Трава такая. Желтеньким цветет. Целительная. Хоть и ядовитая.

Монах покивал и отставил чашу, не допив. В ответ на это Агашка насмешливо дрогнула ресницами — внезапно осмелела.

— Ты дома, Власович? — в дверь стукнуло, и просунулась голова Мелентьевны. Оглядев присутствующих, бабка прошамкала о том, что надо бы обсудить договор с ведьмаком и поманила к себе деда.

Когда Панкратий Власович вышел, Монах не стал терять время зря и прямо спросил улыбающуюся Агашку — приняла ли она силу у колдуна.

Агашка помолчала, а потом выдала дерзкое:

— Хоть и переняла, тебе то что за дело?

— Да так, интересно стало. — пожал плечами Монах. — И как сила — работает?

— Понемногу. Я еще не все понимаю. Мне чудики что-то подсказывают. Я их в подполе в корзинке прячу. Они таракашками перекинулись и сидят тихонько.

— Перге поэтому защитник понадобился? Не надеешься на себя?

— Учусь ведь только. Не все могу. Да и не знает никто, что я взяла от колдуна.

— И Панкратий Власович не знает?

— Дед-то? Что ты! Нет!

— Мне почему призналась? Не боишься, что деду скажу?

— Не боюсь. Я ведь тоже могу всем рассказать, что ты никакой не ведьмак. Хворобой* в сыти не распознал. Бровями удивленно повел. Я заметила.

— Ничего от тебя не скроешь… — Монах потер шрам, прикидывая как лучше спросить у Агашки про Дуню, а она продолжила откровенничать:

— Мельник сказал, что есть во мне зоркость. После того, как чаганашек разглядела.

— Чаганашек… — слово позабавило Монаха. — Это помощники при мельнице? Бесенята?

— Мельниковы служки. Чаганашки. Жиганашки. Моргулютки. Их по-разному кличут. Невидимые для всех. А я вот вижу — сами черненькие, а мордочки белые от муки. И рожки глянцевым блестят. Маленькие, быстрые, топочут, суетятся. Смешные. Мы с дедом часто на мельницу зерно молоть возили. Я любила за ними наблюдать.

— Ты за ними наблюдала, а мельник — за тобой.

Агашка кивнула.

— Мельник сказал, что я в силу войду после того, как меченого встречу. Оттого и убежала из колдунова дома. Увидела тебя — и сердце зашлось. Сладко и страшно.

— Да я вроде не страшный… — улыбнулся Монах.

— Да ты-то что. Сердце птичкой забилось от того, что все сбывается. От слов мельника пророческих. Жутко мне от них, но и хочется, хочется такой ведемой сделаться, чтобы все вокруг приняли и склонились! — в глазах Агашки появился фанатичный блеск, и чем дольше Монах смотрел в них, тем яснее видел другое лицо: нос сучком, кожу — древесную кору, слышал постукивание деревянной ноги по полу — тыррр-тарр, тыррр-тарр, тыррр…

— Мельник мне ладонь смотрел, сказал, я сильной ведемой стать смогу. Посулил долгую жизнь. Только предупредил — чем дольше жить буду, тем сильнее стариться. Каргой сделаюсь, пугалкой для детей. Да мне всё едино. Когда еще то будущее придет. Потому и за колдуном присматривать вызвалась, когда остальные испугались. Все для себя сразу решила.

— Что ж мельнику не поможешь?

— Боюсь еще мизгиря. Вот даже ленту алую, заговоренную, вплела. — Агашка перекинула косу с груди за спину. — Боюсь с ним встретиться. Он девок с деревень требует. А если откажет кто-то — мстит. Мизгирь портун. Не лечит, только портит.

— Девок с деревень…

А не могла ли Дуня угодить прямиком к мизгирю? Нужно будет узнать, где он обитает, — подумал Монах, но спросил о другом.

— А скажи мне, Агаша, не появлялась в вашей Перге незнакомая дева? Такая высокая да тонкая, с длинной косой вроде твоей и в необычной одежде.

— Ты за ней пришел?

— За ней.

— Не было девы. Не видала. Не слыхала. Но можем посмотреть. Мне вещь нужна от нее. Есть у тебя?

— Есть гребень. В доме колдуна остался.

— Тогда иди туда. А я как дедка заснет — прибегу. Обойду Пергу, круг защитный проверю — и к тебе. Ты жди.

Чтобы Монаха не остановили ни Мелентьевна, ни дед, Агаша посыпала ему на голову какой-то сухой травой и подула в лицо. И после этого Монах спокойно прошествовал мимо переругивающихся шепотом стариков и ожидающих поодаль деревенских. Уже в доме задвинул засов на двери, чтобы никто из них не сунулся поговорить о договоре.

Было зябко и неуютно.

Объевшийся пирогов бомка спал среди крошек, свернувшись колечком. Монах не стал его будить.

Дом он успел осмотреть раньше и теперь раздумывал — стоит ли спуститься в подпол. Все склонялось к тому, что стоит, но прежде Монах решил протопить печь.

Вынул из мешка угольки, ссыпал их в топку на непрогоревшие поленья и, пока искал кресало, огонь занялся сам собой!

Желудок снова напомнил о себе — пришлось умасливать самобранку. Рассыпавшись в комплиментах, Монах попросил у склочной скатерки свежевыпеченного хлеба и молока.

— Где я тебе свежевыпеченный в это время возьму… — разворчалась было та, но не смогла противостоять обаянию Монаха и милостиво пообещала поискать.

Очень скоро на столе появился узелок, в котором помещались кругляш хлеба и крынка молока.