Этот короткий бой дался ему совсем не просто.

— Нам нужно двигаться, — повторил он. — Пока не появились новые.

Каната кивнула и шагнула вперёд. И в этот миг… мир закружился.

Жар. Истощение маны. Тепловой удар.

Всё это навалилось разом. Ноги подкосились, в глазах потемнело.

Она почувствовала, как падает — и как сильные руки подхватывают её прежде, чем она коснулась раскалённого камня.

— Госпожа!

Голос Бастиана звучал тревожно.

Это было… непривычно. Он редко показывал эмоции.

— Я… в порядке… — пробормотала Каната, но даже она слышала, как слабо звучит её голос.

— Вы не в порядке, — Бастиан аккуратно поднял её на руки, перекладывая на спину. — Не спорьте. Нам нужно найти укрытие.

Каната хотела возразить. Хотела сказать, что она в порядке, что может идти сама, что не нуждается в помощи, но… слова не шли.

Она чувствовала широкую спину Бастиана под собой. Чувствовала ритмичное движение его шагов. Он нёс её, свой огромный щит, молот и её — словно это ничего не стоило.

Каната чувствовала стыд.

Она должна была быть сильной. Должна была сражаться рядом с ним, уничтожать врагов, прикрывать его спину, но вместо этого она лежала на его спине бесполезным грузом.

Черт возьми! Что происходит в этом месте⁈

Они злилась сама на себя.

Бастиан шёл уже полчаса.

Каната лежала на его спине, вцепившись в края плаща. Жар вокруг никуда не делся — если что, стало только хуже. Они спустились ниже, ближе к магме, и воздух здесь дрожал от температуры.

Но Бастиан не замедлялся.

Он спокойно шёл, словно не нёс на себе взрослую девушку, щит размером с дверь и молот весом в полцентнера. Словно раскалённый ад вокруг был всего лишь лёгким неудобством.

Каната смотрела на его затылок — на короткие тёмные волосы, на капли пота, стекающие по шее и чувствовала, как стыд грызёт её изнутри.

— Бастиан, — её голос был хриплым. — Опусти меня. Я могу идти.

— Нет, Госпожа.

— Это приказ.

— Нет, Госпожа.

Она стиснула зубы. Бастиан редко отказывал ей напрямую. Обычно он находил способ выполнить её волю, даже если считал это глупостью. Но сейчас…

— Я — обуза, — слова вырвались сами, горькие и острые. — Я только замедляю тебя. Если бы ты был один, ты бы уже…

— Если бы я был один, — перебил Бастиан, — я бы не имел причины идти вперёд.

Каната замолчала.

— Вы не обуза, Госпожа, — продолжил он, не сбавляя шага. — Вы никогда ею не были.

— Ты видел, что произошло, — её голос дрогнул. — Мои заклинания здесь бесполезны. Я не могу сражаться, не могу даже идти сама. Я просто… — она запнулась, — … просто груз. Мёртвый вес.

Бастиан остановился.

Каната почувствовала, как его спина напряглась под ней. Он медленно повернул голову, она увидела его профиль.

— Госпожа, — его голос был тихим, но твёрдым. — Позвольте рассказать вам кое-что.

Она прислушалась.

Бастиан снова зашагал вперёд, и его голос зазвучал ровно, словно он читал давно заученный текст:

— Вы прекрасно знаете, что я родился в семье слуг. Мой отец служил вашему деду. Мой дед — вашему прадеду. Это было… традицией и обязанностью — судьбой, если хотите.

Конечно, Каната знала это. Знала, что Бастиан был приставлен к ней с детства, что его семья поколениями служила её роду. Но она никогда не задумывалась о том, что это значило для него.

— Когда мне было семь, — продолжил Бастиан, — меня привели в ваш дом. Сказали: «Это твоя госпожа. Ты будешь защищать её, пока не умрёшь». Не «пока не вырастешь», и не «пока не найдёшь другую работу», а именно — пока не умрёшь.

Его голос был спокойным, без горечи или обиды. Это была просто констатация факта.

— Я принял это. Что ещё мне оставалось? Я был лишь инструментом — вещью. Моя жизнь не имела значения, кроме как для выполнения этой функции.

Каната почувствовала, как что-то сжимается в груди.

— Честно, первые годы я смотрел на вас с… презрением, — он помедлил, словно подбирая слова. — Нет, не так — с завистью. Вы были маленькой, избалованной, капризной. Вы могли плакать, смеяться, злиться и никто вас не наказывал. Вы были живой. А я… я был лишь тенью.

Он перепрыгнул через трещину в земле, из которой вырывался пар. Каната крепче вцепилась в его плащ.

— А потом случился тот «случай», — его голос изменился. Стал мягче.

Каната нахмурилась:

— Тот?

— Вам было восемь, а мне — десять. Мы были в саду, и я… — он помедлил. — Я упал. Споткнулся о корень и разбил колено.

Каната напрягла память. Что-то смутное мелькнуло — далёкое, почти забытое…

— Я не должен был показывать слабость, — продолжил Бастиан. — Слуги не плачут, слуги не жалуются — слуги просто выполняют приказы. Поэтому я сидел на земле и молча смотрел на кровь, стекающую по ноге. Ждал, пока смогу встать и продолжить работу.

Его голос стал ещё тише:

— А потом появились вы.

Каната вспомнила.

Она тогда была маленькой девочкой и носила белое платье, и она увидела маленького мальчика на земле, с разбитым коленом. Она помнила, как увидела кровь — и как что-то внутри неё щёлкнуло.

— Вы подбежали ко мне, — Бастиан говорил и слабая улыбка появилась на его лице. — Достали платок — кружевной, дорогой, наверное, стоивший больше, чем вся моя одежда вместе взятая. И перевязали мне колено.

Каната помнила. Помнила, как отец потом ругал её за испорченный платок. Помнила, как ей было всё равно.

— Я сказал вам: «Госпожа, не нужно. Это всего лишь царапина». А вы… — он замолчал на секунду. — Вы посмотрели на меня и сказали: «Глупый. Тебе же больно. Когда больно — нужно плакать. Это нормально».

Внутри что-то сжалось. Она не помнила этих слов. Для неё это был обычный день, обычный поступок. Ребёнок упал — ребёнку помогли. Что тут особенного?

— Потом вы взяли меня за руку, — голос Бастиана был едва слышен. — И сказали: «Пойдём, братик. Я попрошу папу дать тебе конфету. Конфеты помогают от боли».

Братик. Она назвала его братиком?

— В тот момент, — Бастиан продолжал идти