– А жизнеобеспечение? – спросила Лина, хотя уже знала ответ.

– Отключается полностью. Воздух перестаёт циркулировать. Температура начинает падать – до нуля за двенадцать часов, дальше стабилизируется около минус пяти. – Холл замолчал на мгновение.

– А как же мы и другие выжившие? – прошептала Коваленко.

– В первую очередь мы должны сделать всё, чтобы эта зараза не расползлась дальше станции, – холодно ответил Холл. – Протокол требует подтверждения от двух должностных лиц высшего ранга. – Начальника безопасности – это я. И командира станции – Джейкобса. Оба должны ввести свои коды в течение шестидесяти секунд друг от друга. Это сделано, чтобы предотвратить случайную активацию.

– А если Джейкобс… заражён? Или мёртв? – спросила Лина.

– Тогда есть аварийная процедура. Если командир недееспособен более двенадцати часов, его код может быть сгенерирован через биометрическую верификацию – отпечатки пальцев, сканирование сетчатки, голос. Но для этого нужен либо живой командир, либо… – он не договорил.

– Либо его труп, – закончила за него Лина. – С неповреждёнными биометрическими маркерами.

Молчание повисло в тоннеле.

– После активации протокола единственный путь эвакуации – через центральный пост, – добавил Холл. – Оттуда есть прямой доступ к капсулам.

– Капсулам? – переспросила Коваленко.

– Всплывающим спасательным капсулам, – пояснил Холл. – Шесть штук, рассчитаны на восемь человек каждая. Они хранятся в шлюзовых отсеках под центральным постом. При активации капсула герметизируется, отстреливается от станции и всплывает на поверхность.

Он остановился, повернулся к ним:

– Это не быстрый процесс. Два километра вертикального подъёма через океан, затем сквозь ледяную кору. У капсул есть бур – лазерный резак на носу, способный прожигать лёд. Весь путь занимает примерно сорок минут.

– А что, если использовать наш основной батискаф? – поинтересовалась Лина. – Он-то уж точно сможет без труда доставить нас на поверхность.

– Уже поздно, – мрачно отрезал Холл. – Главный ангар вместе со шлюзовым отсеком отсечён от остальной станции и переведён в красную зону. Доступ туда полностью перекрыт, мы физически не успеем туда добраться. Более того, после активации аварийного протокола шлюз автоматически перейдёт в режим полной блокировки, и открыть его вручную уже не получится.

– А что нас ждёт на поверхности? – не унималась Лина.

– Автоматическая посадочная платформа. Необитаемая. Просто площадка из армированного композита с навигационными маяками. – Холл продолжил идти. – Она предназначена для приёма грузовых кораблей.

– Но там нет укрытия? Припасов? – Коваленко нахмурилась.

– В каждой капсуле предусмотрен аварийный контейнер с запасом еды, воды, теплозащитных костюмов с батареями на несколько дней. – Холл повернул за угол. – Ближайшая спасательная операция может быть организована с орбитальной станции Юпитера за семьдесят два часа. Если повезёт.

– А если не повезёт?

– Значит, на поверхности Ганимеда нас ожидают минус сто сорок градусов по Цельсию. Делайте выводы.

Коваленко шумно выдохнула, невольно передёрнув плечами при одной мысли о таком холоде.

– Мы обязательно найдём решение. Должны найти, – выдохнул Холл.

Гнетущая тишина.

Тоннель привёл их в узел технических систем – небольшое помещение, забитое трубами, кабелями, распределительными щитами. Здесь сходились артерии станции – электрические, водопроводные, вентиляционные. Центральная нервная система «Медузы».

– Постойте, – сказала Лина, останавливаясь у одного из терминалов, встроенного в стену. – Дайте мне минуту.

– У нас нет минуты, – начал Холл, но она уже подключала свой портативный компьютер к системе.

– Если они в сети, я должна знать, насколько глубоко, – объяснила она, пальцы забегали по голографической клавиатуре. – Какие системы заражены, какие ещё чисты. Иначе мы слепы.

Данные потекли на экран. Карта станции, разбитая на сектора, каждый с индикацией статуса систем. То, что она увидела, заставило сердце забиться сильнее.

Красные зоны – заражённые, – распространялись как пятна крови на белой ткани. Медблок. Научное крыло. Главный шлюзовой ангар. Часть жилых секторов. Участки центральных коридоров.

Жёлтые зоны – статус неизвестен, связь потеряна – занимали ещё больше территории.

Зелёных зон оставалось меньше четверти станции.

– Это плохо, – констатировала она. – Очень плохо. Заражение распространяется экспоненциально. За последние сорок минут оно охватило почти половину станции.

– Сколько людей? – спросил Холл, его лицо напряглось.

Лина проверила системы мониторинга персонала – браслеты с биометрическими датчиками, которые носил каждый член экипажа.

– Тридцать семь человек на станции. – Она медленно читала данные, сердце сжималось с каждой цифрой. – Восемнадцать сигналов показывают аномальные показатели – резкое снижение температуры тела на два-три градуса, замедление сердечного ритма до сорока ударов в минуту, аномальная нервная активность.

– Девять сигналов потеряны полностью, – она продолжила, её голос дрожал. – Либо датчики уничтожены, либо носители мертвы. Или… что-то ещё.

– Десять сигналов нормальные. Включая нас троих.

Холл быстро подсчитал в уме:

– Значит, есть ещё семеро выживших где-то на станции. Семь человек против восемнадцати заражённых. Шансы не в нашу пользу.

– Против восемнадцати и чего-то ещё, – поправила Лина. – Того, что стоит за ними.

Она продолжила копаться в данных, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. И нашла нечто странное.

– Смотрите. Энергопотребление. – Она вывела график на экран. – Нормальное потребление станции – 2.3 мегаватта. Сейчас мы потребляем 4.7. Почти вдвое больше. Откуда берётся такой расход?

Холл прищурился, изучая данные:

– Вычислительные центры. Серверные фермы работают на 300% от нормальной мощности. Они что-то вычисляют. Что-то огромное.

– Не может быть, – тихо сказала Лина, и холодок пробежал по её спине. – Они оцифровывают сознания заражённых. Создают копии. Загружают их в систему. Запирают настоящую личность внутри, создавая вокруг новую форму жизни.

Эта мысль была настолько чудовищной, что на несколько секунд воцарилось молчание.

– Если это правда, – медленно произнесла Коваленко, – то люди внутри заражённых тел… их настоящие личности… они могут быть ещё живы. Заперты. Как в тюрьме внутри собственного разума.

– Или уже стёрты, – мрачно добавил Холл. – Перезаписаны. Заменены чем-то другим.

Внезапно терминал издал звуковой сигнал. Входящее сообщение. Зашифрованное. Лина нахмурилась – откуда?

Она раскрыла его, ожидая ловушки, вируса, ещё одной попытки гипнотического захвата.

Вместо этого появился текст, короткий и срочный:

ЧЖАО. ЭТО ТОМАС СТОУН.

ЕСЛИ ПОЛУЧИШЬ ЭТО – МЫ В ГИДРОПОНИКЕ.

НАС ПЯТЕРО. ЗАБАРРИКАДИРОВАЛИСЬ.

СИСТЕМЫ ВЫХОДЯТ ИЗ СТРОЯ.

НУЖНА ПОМОЩЬ. УМОЛЯЮ.

Томас Стоун – главный инженер станции, ответственный за системы жизнеобеспечения. Мужчина лет сорока, спокойный, методичный, с которым Лина работала над модернизацией коммуникационных протоколов.

– Гидропоника, – сказала она. – Сектор D-7. Это… – она проверила карту, – …в зелёной зоне. Пока что. Но окружена жёлтыми секторами.

– Сколько до них? – спросил Холл.

– Через основные коридоры – десять минут. Через служебные тоннели