Васю по плечу и направился в свою комнату. Оставалась ещё одна деталь, которую давным-давно нужно было исправить; сердце сжималось от чувства вины, но в то же время от предвкушения чего-то правильного, тёплого. Однако дорогу преградила мама. И опять были слёзы, извинения, оправдания, мама целовала его в щёки и в лоб, сбивчиво лепетала, что всё теперь будет хорошо, и уверяла, что совсем не сердится, только отчего-то очень расстраивалась, что Дрозд пропустил свой день рождения, потому что он ведь отсутствовал целый месяц…
Мягко отстранившись, он чмокнул маму в висок, вошёл в комнату, залез под кровать и извлёк на свет божий деревянную рамку с портретом отца.
Смахнул пыль…
«Прости. Не знаю, что на меня нашло».
…и поставил фотографию на тумбочку в изголовье.
* * *
А снег падал, чистый и белый, и люди в Приграничье заклеивали скотчем прохудившиеся рамы, закутывались в пледы, собирались у каминов, а Возводелы садились в тишине и зажигали свечи, бережно лелея ростки жизни внутри себя, чтобы всё работало и мир держался.
И мир держался, хоть это и было непросто, потому что ничего у него, у мира, никогда не получалось нормально. Таким, видно, уродился, нескладным и несуразным, с каким-то слишком частым сердцебиением, всем этим голубям, воробьям и синицам сродни, брат всех неудачников и одиночек, хотя они, конечно, и не догадывались об этом.
Но под этим снегом миру казалось, что в конечном итоге именно так и будет лучше всего – и пусть будут щели, чтобы их заделывали, и ошибки, чтобы их прощали. В конце концов, только про то, что было разбито и восстановлено, можно с уверенностью сказать: оно стоило того, чтобы его восстановили.
Мир чистил пёрышки, с любопытством заглядывал сам в себя и бродил по улицам, приникая к окнам, за которыми томились люди, ещё не подозревающие, что они никогда не были одиноки. «Э-хе-хей! – беззвучно кричал он, стремясь открыть им правду. – Посмотрите на меня! Вы только посмотрите на меня, странные, ненормальные, милые вы мои!»
В одном окне мир увидел просторную мастерскую с пузатой муфельной печью и стройными рядами стеллажей. На полках там красовались склеенные нарочито небрежно – так, чтобы были заметны швы – керамические статуэтки; со скульптурных станков загадочно смотрели гипсовые герои с заплатками и шрамами. Сторонний наблюдатель, вероятно, предположил бы, что на мастерскую недавно совершила нашествие армия поклонников японского искусства кинцуги, но мир знал, что всё гораздо проще. На мольбертах и на полу можно было разглядеть сложенные мозаикой кусочки картин. На столе, среди набросков и шлифовальных шкурок, вместо прежней вешалки возвышалась глиняная модель: маленький человек в длинном шарфе с пакетом яблок в руках.
Рядом стояла раскрытая картонная коробка, заполненная бумажной стружкой – как гнездо. И сидела в гнезде собранная из осколков птица, покрытая синей глазурью.
конец
Посвящается:
Тем, кто не помнит, когда всё пошло не так.
Тем, кто поёт в дождь.
И всем забытым в темноте детям.
Примечания
1
Синий каменный дрозд. Можно перевести как «одинокий житель гор» (лат.)
