Смертные говорят, будто в Фаэри ничего и никогда не меняется. Но это не так. Есть места, где миры соприкасаются, словно складки покрывала. Один из таких мостов – место, которое люди называют Авалоном. Когда праматери рода человеческого впервые пришли в эту землю, мои сородичи, которые никогда прежде не облекались в плоть, создали себе обличия, подобные им. Пришлецы строили себе дома на сваях по берегам озера и охотились на болотах; мы бродили с ними рука об руку и играли вместе, ибо то было утро мира.

Шло время, и вот из-за моря явился народ, владеющий древней мудростью, – все те, кто уцелел после гибели Атлантиды, их священного острова. Это они разметили гигантскими камнями линии силы, оплетшие землю. Это они одели священный источник в камень и проложили витую тропу вокруг Тора[1] – те, что обретали в очертаниях нашей земли символы для своей философии.

Эти люди были великими магами: они владели заклинаниями, с помощью которых смертный может достичь иных миров. И однако ж они были смертны, и со временем народ их угас, а мы – остались.

После них пришли другие, златоволосые, смешливые дети с блистающими мечами. Но мы не терпели прикосновения холодного железа, и с тех самых пор страна Фаэри стала постепенно отделяться от человеческого мира. Но древние маги учили людей мудрости: друидов – их мудрецов – неодолимо влекла сила священного острова. Когда через всю страну маршем прошли римские легионы, сковывая ее мощеными дорогами и безжалостно убивая всех тех, кто им сопротивлялся, остров стал прибежищем друидов.

По моим подсчетам, это случилось всего-то краткое мгновение назад. Я разделила ложе со златоволосым воином, который случайно забрел в Фаэри. Со временем он затосковал, и я отослала его обратно в мир людей, но он подарил мне дитя. Наша дочь унаследовала от отца красоту и злато волос; ей любопытно все то, что касается до рода людского, она ведь наполовину человек.

Ныне же ход событий меняется: в смертном мире некая жрица пытается добраться до Тора. Не далее как вчера я почувствовала в ней великую силу, когда повстречалась с нею на ином берегу. Как же так вышло, что она внезапно состарилась? На сей раз она привезла с собою дитя – мальчика; его душу я тоже знавала прежде.

Много потоков судьбы ныне стекаются к месту слияния. Эта женщина, и моя дочь, и мальчик вплетены в древний узор. К добру или к худу? Я чувствую: пробьет час, когда мне должно будет привязать их, душою и телом, к этому месту – они называют его Авалоном.

Часть I

Ведунья

96–118 гг. н. э

Глава 1

Солнце садилось, недвижные воды долины Авалон подернулись золотом. Тут и там над водной гладью топорщились зеленые и бурые метелки, едва различимые в мерцающей дымке, что в конце осени заволакивала болота даже в ясную погоду. Остроконечный тор, увенчанный стоячими камнями, возвышался посреди долины над взгорьями поменьше.

Кейлин неотрывно глядела на воду, чувствуя, как умиротворенное безмолвие снимает усталость. Пять дней провела она в дороге – а казалось, что дольше. Воистину, это было путешествие длиною в жизнь – от золы и пепла погребального костра в Вернеметоне к сердцу Летней страны. Синий плащ – знак отличия старшей жрицы – облегал ее фигуру недвижными складками

«Путешествие длиною в жизнь… – думала про себя Кейлин. – И Обители жриц я уж больше не покину». Шесть месяцев назад она приехала сюда с несколькими женщинами из Лесной обители и основала здесь, здесь, на острове, общину жриц. Шесть недель назад она вернулась назад одна – да только слишком поздно: спасти Лесную обитель от гибели она не успела. Но спасла хотя бы мальчика.

– Так это и есть остров Авалон?

Голос Гавена вернул ее в настоящее. Мальчишка прижмурился – лучи били ему прямо в глаза. Кейлин улыбнулась.

– Он самый, – отозвалась она, – сейчас я призову ладью, которая перевезет нас туда.

– Подожди немножко, пожалуйста. – Мальчуган повернулся к ней.

Гавен заметно подрос. Для своих десяти лет он был высок, и однако ж по-прежнему выглядел так, как будто его собрали по кусочкам как попало, в беспорядке – руки и ноги длиннющие, а все остальное тело за ними словно бы не поспевает. Закатные лучи подсвечивали выгоревшие под летним солнцем пряди его каштановых волос.

– Ты обещала, что ответишь на мои вопросы еще до того, как я окажусь на Торе. Что мне говорить, когда меня спросят, зачем я здесь? Я даже в собственном имени и то не уверен!

Гавен поднял на нее огромные серые глаза – в точности как у матери. У Кейлин сжалось сердце. Мальчик прав, подумала она. Она ведь и в самом деле обещала поговорить с ним, да только в пути она все больше молчала – так измучили ее напряжение и горе последних дней.

– Тебя зовут Гавен, – мягко проговорила она. – Этим именем твой отец назвался твоей матери в первую их встречу, вот почему она и тебя так нарекла.

– Но мой отец был римлянином! – Голос мальчугана сорвался, словно он сам не знал, повод ли это для стыда или для гордости.

– Да, это так, и поскольку у твоего отца других сыновей не было, полагаю, как оно принято у римлян, ты бы звался Гай Мацеллий Север, как твой отец и его отец до него. Среди римлян это имя пользуется большим уважением. Твой дед, насколько я знаю, был человеком достойным и добрым. А вот твоя бабушка была дочерью короля силуров и дала своему сыну имя Гавен, так что тебе нет нужды его стыдиться.

Гавен глядел на нее во все глаза.

– Хорошо же. Но здесь, на острове друидов, перешептываться станут не о моем отце. А правда, что… – Он нервно сглотнул и начал снова: – До того, как я уехал из Лесной обители, поговаривали… А правда, что она – Владычица Вернеметона – была моей матерью?

Кейлин не отвела глаз, помня, как больно было Эйлан хранить эту тайну.

– Это правда.

Мальчуган кивнул, выдохнул и немного расслабился.

– Так я и думал. Я часто мечтал… ну, все дети, которые воспитывались в Вернеметоне, похвалялись, что их матери – королевы, а отцы – сыны королей, и в один прекрасный день они приедут и заберут их к себе. Я