Я закатываю глаза:

– Ну надо же, Мина посмела надеяться, что сумеет сама добыть себе пропитание и обеспечить независимость! Конечно, Джонатан никогда бы не посмеялся над столь понятным стремлением.

– Сама знаешь, до чего консервативны некоторые. – Мина улыбается моей непочтительности. Они не разделяют наших с тобой современных представлений о женщинах. Спасибо моей тетушке – она всю жизнь прожила без мужа и приучила меня быть самодостаточной независимо от того, выйду я замуж или нет.

– И ты запомнила ее наставления, а потом пришла ко мне, и если бы не ты, я бы до сих пор была невоспитанной дикаркой. Но теперь у тебя будет супруг, который любит тебя не потому, что к тебе привык, а за твои прекрасные качества: доброту, великодушие и искренность. Ты наверняка знаешь, что Джонатан никогда не нравился мне так, как того хотела бы ты. Я ревную тебя к нему, ведь он отнимет тебя у меня, но даже я уверена, что он никогда тебя не предаст. Так отчего несколько задержавшихся в дороге писем причиняют тебе столько боли и смятения?

– Не знаю, – вполголоса отвечает Мина. – Я и сама не могу объяснить свой страх. Я очень боюсь, что больше его не увижу и наш прощальный поцелуй был последним.

– Вот увидишь, – убеждаю я ее, – через месяц-другой, когда мы будем плясать на твоей свадьбе, я напомню тебе об этом разговоре, и мы вместе посмеемся.

Мина чуточку приободряется.

– Может быть, это случится на твоей свадьбе.

В ее глазах я читаю невыносимую тоску по Джонатану, по уюту и крепким стенам брака и материнства. Все, к чему она стремится, – это именно то, что отталкивает меня сильнее всего, и мое сердце тянет к утесам, к скамье в тени ивы, но я себя одергиваю. Ради Мины я должна быть здесь, в настоящем.

Я забираю платок и аккуратно промокаю влагу у нее на щеках.

– Джонатан сделает все возможное, чтобы поскорее вернуться к тебе, я знаю это так же точно, как собственное имя. Пускай он и выглядит слабым, изнеженным помощником адвоката, но будет биться с любой напастью голыми руками!

Мина, однако, не улыбается моей шутке, а воспринимает ее всерьез.

– Он уехал не с голыми руками. У него при себе оружие – непальский нож кукри, который его отец привез в Англию из исследовательской экспедиции и оставил сыну в наследство. Мы с мистером Хокинсом смеялись, когда Джонатан укладывал его в сумку, но, возможно, у него было какое-то предчувствие… возможно, он предполагал, что путешествие будет трудным.

– Я бы тоже посмеялась, – как можно беспечнее говорю я. – Если бы мы с тобой собрались в поездку, то запаслись бы теплыми шарфами и ботинками, а вот твой Джонатан вооружился кривым ножом, скорее всего украденным у какого-нибудь бедного аборигена Южной Азии, которому ой как бы пригодился.

На этот раз Мина все же улыбается, но только чтобы сделать приятное мне.

– Не унывай, дорогая, – говорю я, когда карета останавливается перед нашим домом. Мама уже ждет нас в дверях. – Поверь, он молчит не потому, что тебя разлюбил.

Мина успевает благодарно чмокнуть меня в щеку, выходит из кареты и тут же оказывается в объятьях мама. Я следую за ней, ощущая бремя всего сказанного… и несказанного.

Глава шестнадцатая

Вечером мы веселимся, пьем вино и сплетничаем, словно три озорные, взбалмошные сестры. Мама, как наседка, квохчет над Миной, а та в ее присутствии сияет ярче солнышка и даже на расспросы о Джонатане спокойно отвечает: «Я давно не получала от него вестей, но, надеюсь, письмо скоро придет». Их беспечная болтовня мне отрадна, и я полна решимости насладиться общением в кругу самых близких, зная, что скоро такие вечера уйдут в прошлое. Тем не менее с восходом луны растет и мое нетерпение.

Мина озабоченно касается моей руки:

– Устала? Ты какая-то сама не своя.

– В последнее время Люси плохо спит, – поясняет мама, пока прислуга убирает со стола. – Ну, зато меньше ходит во сне, верно, милая?

Я переглядываюсь с Гарриет, однако лицо моей камеристки остается непроницаемым, а я говорю:

– Да, меньше. Но я и в самом деле устала, так что, пожалуй, пойду лягу.

– Мина, тебе тоже следует отдохнуть, – произносит мама. – Агата приготовила тебе комнату рядом со спальней Люси.

Поднявшись к себе, я надеваю ночную сорочку, заплетаю косу и с бьющимся сердцем задуваю свечи в предвкушении свидания. Но как только я ложусь, дверь открывается, Мина проскальзывает в спальню и забирается ко мне в постель. Впервые за долгие годы моей к ней любви, смешанной с влечением, я испытываю досаду.

– Ты что тут делаешь? Я думала, с дороги ты будешь спать без задних ног.

– Это же наша традиция, забыла? – обижается Мина.

Мое раздражение тотчас улетучивается. Первую ночь в Уитби мы всегда проводим вместе, и делали так с тех самых пор, как пять лет назад Мина стала моей гувернанткой. Это был способ бороться с моим сомнамбулизмом: она будила меня, если я вдруг вставала… во всяком случае, такое объяснение я в свои четырнадцать придумала для мама, которая полностью поддержала эту идею. С тех пор каждое лето мне много раз представлялся случай увидеть, как Мина спит и как трепещут ее светлые ресницы. Глядя на нее в эти моменты, больше всего на свете я мечтала узнать, что же ей снится.

Но сегодня, когда на утесах меня ждет незнакомец, лицо Мины кажется размытым, неосязаемым и призрачным, палитрой серо-голубых оттенков в ночном сумраке. Сейчас она скорее похожа не на женщину, а на портрет из моих снов, которому суждено поблекнуть с наступлением дня.

– Нельзя нарушать традицию, ведь это наше последнее лето вместе. – Мина протягивает мне серебряный браслет, простенький, дешевый – побрякушка, которую я сама никогда бы не купила; более того, в магазинах, где бываем мы с мама, такое даже не продается. Однако для бывшей гувернантки со скромным достатком это, должно быть, настоящая роскошь. Медальон на браслете открывается: внутри фотография Мины, лицо в форме сердечка, обрамленное волнами золотых кудрей. – Надеюсь, тебе понравится. Ты, Джонатан и тетя Розамунда – единственные, кому я подарила свою