Госпожа Мори напрягается.

— Такэда-сан, после того что она вытворила перед поездкой, она стала тише. Сдержаннее. Это нормально после...

— После чего? — Такэда не отводит от меня взгляд. — Это не моя Нана, — говорит он внезапно серьезно. Улыбка исчезает. — Моя Нана была огнем. Играла роли как актриса кабуки. Каждый день — новая маска. Эта... эта слишком настоящая. Слишком человечная.

Молчание. Слышно, как в саду поет соловей. Пять трелей, пауза, снова пять.

Откладываю палочки. Руки дрожат — стук о керамику.

— Вы правы, — говорю тихо. — Я не Нана. Нану убили. Бросили в колодец.

Госпожа Мори роняет чашку. Саке растекается по лаку как кровь.

— А я... я просто девка из борделя в квартале Симбара. Меня заставили играть ее. Простите меня.

Тишина. Даже птица замолкает.

Потом Такэда начинает смеяться. Тихо сначала. Потом громче. Хохочет, держась за живот.

— О боги! О милосердные боги! Нана, ты превзошла себя!

Не понимаю. Смотрю на Рэна — он улыбается. Едва заметно, но улыбается.

— Такэда-сама?

— «Я не Нана! Я девка из борделя!» — передразнивает он, утирая слезы. — Прелестно! Абсолютно прелестно! В прошлый раз ты притворялась потерявшей память. До этого — одержимой духом лисы. А теперь — самозванка! Гениально!

Он встает, подходит, гладит по голове. Как ребенка. Или собаку.

— Вот почему я тебя обожаю, дитя мое. Каждый раз разная. Непредсказуемая. Даже меня разыграла — а я-то думал, десять лет знаю тебя насквозь.

Сажусь обратно. В голове туман. Он думает, это игра? Роль?

— Но я правда...

— Тсс, — он прижимает палец к моим губам. — Не порти момент объяснениями. Искусство в недосказанности. Ты сама меня учила этому. Помнишь? Когда тебе было четырнадцать, ты сказала: «Правда скучна, Такэда-сама. Ложь гораздо интереснее, если в нее верят».

Возвращается к своему месту. Наливает саке.

— За Нану Рэй! За женщину тысячи лиц! Пусть я никогда не узнаю, которое из них настоящее!

Пьем. Саке горькое.

Госпожа Мори смотрит на меня странно. Верит Такэда? Или подозревает правду?

Рэн ест рыбу. Спокойно. Методично. Будто ничего не произошло.

— Ешь рыбу, — говорит Такэда ласково. — Она остывает.

Беру палочки. Рыба тает на языке. Свежая. Настоящая.

Единственная настоящая вещь за этим столом лжецов.

Или нет?

В этом доме даже рыба может оказаться актрисой.

* * *

После завтрака не могу сидеть в комнате. Стены давят. Или это взгляд Такэда давит — даже через расстояние чувствую, как он изучает меня.

— О-Цуру, пойдем к источникам, — говорю.

— Простите, госпожа, — она складывает кимоно в сундук. — Госпожа Мори просила помочь с письмами. Но Рэн проводит вас.

Одна с Рэном. С человеком, который видит насквозь.

Делать нечего. Иду.

Тропа к источникам вьется через бамбуковую рощу. Такэноко — молодые побеги — пробиваются сквозь прошлогоднюю листву. В борделе за один побег платили столько, сколько я зарабатывала за ночь. Здесь их сотни.

Рэн идет впереди. Спина прямая, шаги уверенные. Знает дорогу? Или просто уверен во всем?

— Ты тоже не веришь, — говорю его спине. Не вопрос — утверждение.

— Во что не верю? — не оборачивается.

— Что я не Нана. Что я самозванка.

Останавливается. Поворачивается медленно. В пятнистой тени бамбука лицо кажется нарисованным тушью — светлые и темные мазки.

— Господин Огуро предупреждал. Не подыгрывать вашим... фантазиям. Сказал, вы любите истории. Придумываете себе новые личности. Проверяете людей.

— А если это не фантазия? — шаг ближе. Между нами метр. — Если Нана правда мертва? Если я правда Мики из дешёвого борделя?

Он смотрит долго. Глаза цвета мха после дождя. Потом улыбается — едва заметно, уголком губ.

— Тогда вы отлично играете Нану Рэй. Настолько отлично, что разницы нет.

Поворачивается, идет дальше.

Разницы нет? Между мертвой и живой? Между настоящей и фальшивой?

Источники в естественном котловане. Три ванны, выдолбленные в камне. Пар поднимается, пахнет серой. Вокруг — камни, поросшие мхом. Папоротники. Тишина, только вода журчит.

— Отвернись, — говорю.

— Зачем? — он садится на камень лицом к источнику. — Вы уже раздевались при мне. В трактире.

Да. Но тогда была ночь. Темнота скрывала. А сейчас день. Солнце пробивается сквозь листву, золотые пятна на воде.

Развязываю оби. Руки дрожат — не от холода. От чего? Стыда? В борделе стыд выбивали на третий день. Но это другое. Там раздевалась Мики-юдзё. Здесь раздевается... кто?

Кимоно соскальзывает. Нижнее кимоно. Стою голая в дневном свете. Рэн не отводит взгляд. Смотрит спокойно, без интереса. Как на статую. Или на пустое место.

Вхожу в воду. Горячо — кожа краснеет. Сажусь по шею. Камни под водой гладкие, обточенные тысячами тел.

— Можешь повернуться, — говорю.

Он переворачивается, садится спиной к источнику.

— Нет, — говорю. — Посмотри на меня.

Поворачивается. Недоуменно поднимает бровь.

— Что ты видишь? — спрашиваю. Вода обжигает, но мне холодно внутри.

— Женщину в горячем источнике.

— Какую женщину? Нану? Или кого-то другого?

Молчит. Думает? Или формулирует?

— Вижу испуганную девушку, которая не знает, кто она. Которая ищет подтверждения своего существования в глазах других.

Точно. Жестоко точно.

— И кто я?

— А какая разница? — он берет камешек, бросает в воду. Круги расходятся, искажают мое отражение. — Вы та, кем себя считаете в данный момент. Сейчас вы Нана Рэй. Через час можете быть Мики. Через день — кем-то третьим. Идентичность — это выбор, не данность.

Философия у горячего источника. Абсурд.

— Огуро заплатил бы за Мики из борделя?

— Огуро платит за иллюзию. За мечту. За возможность обладать недостижимым. Кто создает эту иллюзию — Нана, Мики или безымянная актриса — неважно.

Вода слишком горячая. Голова кружится. Или от его слов кружится?

Выхожу. Рэн подает полотенце — не отворачиваясь. Смотрит в глаза, не опуская взгляд. Действительно все равно. Мое тело для него — просто форма в пространстве.

Вытираюсь медленно. В борделе учили — каждое движение соблазн. Но какой смысл соблазнять статую?

— Рэн, что с тобой не так? — спрашиваю, натягивая нижнее кимоно.

— А что со мной должно быть не так?

— Ты не реагируешь. На женщин. На меня. Будто я мебель.

— Вы не мебель. Вы человек. Просто я не испытываю... того, что должен испытывать.

— Желания?

— Желания, интереса, возбуждения. Всего того, что делает мужчин идиотами рядом с красивыми женщинами.

Завязываю оби. Криво. Перевязываю.

— Это болезнь?

— Это особенность. Как цвет глаз или форма ушей. Я такой родился.

— И никогда не желал? Никого?

— Никогда. Ни женщин, ни мужчин. Пустота там, где у других огонь.

Странно жалко его. Или себя жалко? Два калеки — я без идентичности, он без желания.

Развязываю оби заново. Кимоно приоткрывается на