Я больше не был просто пылью в космосе. Я обрёл своё место.
Но однажды всё изменилось. Леса вырубались, черепа сбрасывались на землю, и мне больше никто не пел песен. Люди изменили пути ветров и русла рек, отравили воздух и воды. Шаманов теперь мало. Тех, кто относит кости в чащу, — тоже. Человек не перестал брать, но разучился отдавать взамен.
Деревья слабы. Звери слабы. Вера людей во что-либо за пределами собственного внутреннего мирка — слаба.
Слаб и я. Когда-то был огнём и громом, а теперь только горстка света и пыли, и голос мой — лишь шёпот.
Я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю на звёзды, выискивая путь, которым попал сюда давным-давно. Если найду его и вернусь домой, не знаю, что меня там ждёт. Вдруг моя пылевая семья изменилась до неузнаваемости, и я окажусь для них чужаком, которого изгонят или того хуже? А может, они остались прежними, но я сам изменился настолько, что мы больше не поймём друг друга? Что, если среди них сохранилась легенда о любопытном глупце, который много эпох назад внял зову иных миров и ушёл навсегда?
Наблюдая за утекающими временами года, когда свет то прибывает, то убывает, подобно луне, я задаюсь одним вопросом. А что, если своим заклинанием первая шаманка сотворила нечто большее, а не просто перенесла меня в свой мир? До пробуждения здесь я помню всё очень смутно. Возможно потому, что именно тогда пришло моё время проснуться, и оно совпало с музыкой звёзд?
Или же в меня вдохнула жизнь сама музыка?
Все мы — лишь пыль в безбрежности космоса, ничто, пока кто-нибудь не признаёт саму возможность нашего существования.
Во времена моей наибольшей силы люди верили в свои представления обо мне. Но стоило им позабыть, что и они часть круговорота природы, а не некто отдельный от него, — и моя сила истаяла вместе с их верой, как и у ветров, вод и зверей.
Впрочем, есть и другая вероятность. Именно она удерживает меня здесь с тех самых пор, как я начал грезить о возвращении домой, хотя, наверное, у меня больше нет дома.
Возможно, не люди пробудили меня к жизни.
Возможно, я сам стал их творцом.
Вдруг их песня родилась в тот самый миг, когда я проснулся и смог вообразить такое? Вдруг до этого их мир был лишь одной из множества вероятностей, и когда её допустило живое существо — пусть и бесконечно далёкое — эта вероятность превратилась в песок, моря, небеса, деревья, животных и людей.
Не знаю, что станет с ними, когда я уйду.
Недавно я уловил слабый гул, и невыразимое словами чувство нахлынуло на меня, подобно волне, и ушло. Гул столь далеко, что я едва его ощущаю. Время на исходе, вскоре мои силы совсем иссякнут.
В один из череды коротких дней, которыми планета обязана своему вращению вокруг солнца, тьма наверху расступится, и я вновь отправлюсь в путь. Ступлю на птичьи тропы и звёздные плечи, на золотые пути да серебряные дороги. Я последую за музыкой иного мира, который, возможно, только что появился на свет.
Уходя, я представлю себе высокое древо и пламенно-белый череп на его суку. Лучи восходящего солнца играют на гладких глазницах, больше не способных видеть, как всё обращается в прах.
