– Я, миссис Вестенра? – Квинси взирает на наши яркие летние наряды едва ли не с ужасом, и меня разбирает смех. Артур тоже смеется. – Сомневаюсь, что американский пастух обладает изысканным и утонченным вкусом, которым должны отличаться ваши платья…

– И слышать ничего не желаю! – Мама жестом велит мне подняться, чтобы Квинси мог сесть рядом с ней. – Вы именно тот, кто мне нужен. Расскажете, какие цвета предпочитают дамы в Америке.

– Идемте, мисс Вестенра? – тихо спрашивает Артур.

– Идемте, мистер Холмвуд, – отвечаю я, обращаясь к нему с той же формальностью.

Я надеваю пальто и перчатки, и мы выходим в холодный февральский день. Другой кавалер подал бы мне руку, а если бы и не подал, я бы взялась за нее сама. Артур, однако, не похож на прочих, да я бы этого и не хотела. Он закладывает руки за спину, у меня они просто опущены по бокам, и мы шагаем на благопристойном расстоянии друг от друга. Глядя на нас, никто бы не заподозрил, что мы – не просто добрые знакомые на чинном променаде.

– Вам лучше? – интересуется Артур.

– О да. Благодаря этой совместной прогулке, предписанной моей матушкой.

– Вы были печальны, когда упомянули Уитби, хотя об отце в этот момент не вспоминали. Вы не коснулись медальона. – Смутившись собственным наблюдением, Артур отворачивается и делает вид, что разглядывает проезжающие экипажи. – Может быть, вы думали о грядущей свадьбе мисс Мюррей? И о том, что она вместе с мистером Харкером переедет в Эксетер?

Я вздыхаю:

– Нет, но вы почти угадали. Джонатан уезжает весной и едва ли возвратится до конца лета. Я пытаюсь уговорить Мину отложить свадьбу до осени и ехать в Уитби с нами. Было бы славно, если бы кто-то сопровождал меня на прогулках. – «И удержал от желания броситься со скалы», – мысленно добавляю я, ощущая в груди легкий трепет, тайный и оттого еще более сладостный.

Артур бросает на меня нерешительный взгляд.

– Я сам уже много лет не был в Уитби. Доктора считают, морской воздух пойдет моему отцу на пользу, но он в последнее время не любит выходить из дому. – Теперь и он вздыхает. Артур не из тех, кто публично проявляет эмоции, так что этот вздох – знак по-настоящему серьезного беспокойства.

– Его здоровье ухудшается? – Я тронута, что Артур поделился со мной личным переживанием.

– Боюсь, да. Не знаю, что и делать, если он… – Его голос дрожит.

– Искренне вам сочувствую, Артур. – С удивлением обнаруживаю, насколько невыносима для меня боль Артура.

Я касаюсь его руки, он опускает взгляд на мои обтянутые перчаткой пальцы. Почти жду, что он отпрянет в сторону и немедленно отведет меня обратно к мама, как поступил бы доктор Сьюворд, но вместо этого Артур легонько пожимает кончики моих пальцев и едва слышно произносит:

– Спасибо.

– Смерть холодна и жестока, она слишком скоро отнимает у нас любимых людей. Боюсь, вы измените свое мнение обо мне, узнав, как часто я об этом размышляю. Я… я постоянно думаю о смерти. – Слова срываются у меня с языка помимо воли. Но, возможно, во мне заговорила совесть – это она позволила Артуру на миг заглянуть мне в душу в надежде уберечь его от меня. Беги, Артур, пока можешь.

Но Артур не бежит. Он поворачивается ко мне, взгляд открытый и сосредоточенный. По моему голосу он понимает, что тема для меня важна, а значит, он тоже отнесется к этому серьезно.

– В жизни женщины почти нет выбора. Мужчина может отправиться куда пожелает, стать кем пожелает, тогда как женщина этой свободы не имеет. Она может выбрать, какое платье надеть и какие блюда подать гостям, но эти решения не влияют на ее судьбу, ведь она поступает сообразно своей роли. Понимаете? – спрашиваю я, видя, как на лбу Артура собираются морщинки.

– Полагаю… да.

– То же в вопросе брака, – продолжаю я, намеренно не замечая краски, медленно заливающей его лицо. – Мужчина волен выбирать понравившуюся женщину, в то время как женщина решает лишь, принять или отклонить предложение, и то сначала должна это предложение получить, и кто именно его сделает, от нее не зависит.

Артур уткнул взгляд в землю. Он старательно пытается осмыслить услышанное.

– Но ведь дама может выбрать, чьи ухаживания поощрять, и это уже немало, согласны?

Я отворачиваюсь, скрывая раздражение. Кажется, у меня не выходит облечь в слова то, что грызет меня изнутри, терзает и не дает покоя: осознание, что в моей жизни за меня все уже предопределено – мужчинами, обществом, фамилией и положением моих родителей – и что единственный разумный выбор, который я могу сделать, – это отказаться от подобной жизни. Отринуть ее по собственному желанию, самолично избранным способом. Сойти с ровной дорожки и броситься в заросли терновника, прыгнуть в море, воссоединиться с папа, с тем, кто всегда меня поймет. Но, разумеется, объяснить это Мине или мама я не могла, и ожидать понимания от Артура не стоит. Я одинока, безнадежно одинока, и этого не изменить.

Пальцы снова нащупывают медальон.

– Я постоянно думаю о смерти, – повторяю я.

– Люси, вы скорбите, – дрогнувшим голосом говорит Артур. – В этом все дело. Вы потеряли любимого отца и тоскуете по нему всей душой. Я знаю… Могу представить. – Я поворачиваюсь к нему и вижу, что в его глазах блестят слезы. – По-другому и быть не могло. Ваше нежелание забыть об утрате – признак большого сердца, и никто не посмеет вас в этом упрекнуть.

У меня самой щиплет в глазах от горя и безысходной уверенности в том, что меня не поймет ни один человек на свете, даже бедный, чуткий Артур, который стремится видеть во мне лучшее. Он протягивает мне белоснежный льняной платок с вышитой монограммой «А. Л. Х.», я прикладываю его к глазам.

– Как красиво смотрятся ваши инициалы, – с нервной улыбкой говорю я. – Я всегда считала, что буквы «А» и «Л» очень удачно сочетаются. Вторая буква выглядит продолжением первой.

– Возможно, им суждено быть вместе, – произносит Артур, и при виде надежды, вспыхнувшей в его глазах, у меня внутри все сжимается. – И не только на носовых платках.

– Да, они отлично украсят салфетки, скатерти и…

Я проглатываю