По-хорошему, стоило бы возмутиться и послать его куда подальше. Но было в его голосе что-то волшебное, завораживающее, его хотелось слушать и слушать ещё. Потому Сильви подняла голову…

И вдруг небо, полное звёзд, обрушилось на неё, обрамлённое роскошными кронами заснеженных пихт. И вдруг, каким — то образом, она осознала красоту — заснеженного леса, морозного звона, бескрайнего неба, момента, тишины…

Когда в последний раз она позволяла себе такую тишину? Когда она в последний раз смотрела на небо?

— Это прекрасно…

— Да, — его завораживающий голос звучал прямо у неё за спиной, опускаясь ей на плечи, как снежинки. — Но это возвращает к вопросу: тепло ли тебе?

Она открыла было рот, чтобы выдать закономерный ответ, но запнулась.

Правда была страннее и непонятнее тысячи неправд.

Ей было тепло.

“Может, я замёрзла настолько, что мой организм уже подкидывает иллюзии?” — спросила она саму себя.

Но это не ощущалось так, совсем нет. Не было ни боли, ни сонливости, ни желания прямо тут прилечь, никаких других подозрительных моментов — если не считать того, что мороз как будто бы отошёл на другой план.

О, он всё ещё звенел вокруг, всё ещё ощущался свежим привкусом на кончике языка, хрустом снега, ароматом свежести и свободы — но ей совсем, совсем не было холодно.

— Я… — она нахмурилась, как будто пытаясь что-то вспомнить, и уставилась на заснеженные ягоды остролиста, ярко-алые и прекрасные. Как получается, что она так чётко видит их в темноте. — Как тебя зовут?

Она сама не понимала, зачем спросила теперь или почему не задала этот вопрос раньше. Просто в какой-то момент ей подумалось, что неплохо было бы им узнать имена друг друга, и прямо сейчас это показалось важным…

— Ты прекрасно знаешь моё имя, — протянул он со странной интонацией. — И нет, не Румпельштицхен. Тем не менее, ты звала меня этим именем несколько дней назад. Уже не помнишь?

Она застыла, чувствуя ужас, медленно заползающий за воротник.

— Я не звала тебя…

— О, но ты звала. Ты сказала моё имя, ты принесла мне дары, ты попросила о помощи, связывая меня по рукам и ногам… И вот, я здесь. Я стою здесь с тобой, пока ты не почувствуешь, что морозной ночью может быть тепло, пока ты не осознаешь, что я могу толкнуть в нужном направлении, но никто тебе не поможет, кроме тебя самой… Ты точно знаешь моё имя, Сильви. Как и я знаю твоё.

Она застыла. Паника сгустилась вокруг неё, внутри неё, но вместе с тем, в глубине души, она действительно — знала…

Она прошептала это имя, точно так же, как шептала его над камнем.

Она обернулась.

То, что стояло перед ней, было невозможно спутать с человеком.

Оно было высоким, выше её на голову — по крайней мере, если считать высоченные оленьи рога. Лицо, будто высеченное из дерева, узкое и серо-коричневое, очевидно не человеческое; острые уши; корона из остроилста, пихты и фигурно переплетённых ветвей…

Мысленно, Сильви уже орала, громко и надрывно.

В реальности, она стояла, застыв, и смотрела завороженно, не отрываясь, в полные заснеженных крон и новогодних огней глаза.

—..Ты знаешь, как меня зовут, — повторило оно вкрадчиво. — Ты пришла ко мне за помощью, но всё, чем я могу помочь тебе — напомнить, что мы всегда спасаем себя сами. Объяви наш договор завершённым, Сильви, когда достаточно испугаешься… Или когда поймёшь, что тебе больше не холодно, что тебя больше не нужно спасать. Потому… Тепло ли тебе, красавица?

Его глаза вспыхнули фонарями, и вот тогда она наконец-то заорала.

Она бросилась прочь, вопя, не разбирая дороги, сквозь взвившийся метелью снег и застилающий глаза страх. Буквально минуту спустя, она наткнулась на что-то, что с третьей попытки было ею опознанно, как её собственная машина.

Открывая дверь дрожащими руками, она с третьей попытки открыла дверь и даже не слишком удивилась, когда мотор завёлся с первой же попытки. Вдавив педаль в пол, она рванула прочь так быстро, как того минимально позволяла дорога.

Что это было? Что это было?

Галлюцинация? Отравление чем-то неведомым? Может, она заснула и не заметила?

Объяснения мелькали, наслаиваясь одно на другое, все как один рациональные, все как один — ничего не объясняющие. И ей было страшно, ужасно страшно, потому что, даже если у этого наверняка было какое-то рациональное объяснение, и, если это повторится, ей пора к врачу — но, несмотря на всё перечисленное, это было чудо. Самое настоящее, не рафинированное, чудо, которое она пережила.

И возможно ей стоило бы вслух назвать то самое имя, сказать, что договор окончен, но она не стала этого делать.

Она не сделала этого, пока выбирала подарки, пока ехала домой, пока писала письмо с отказом от новой должности (и дополнительное — родителям, о том, что, если они хотят быть директорами, они вполне могут стать ими сами, а ей этот прыжок ответственности при не сильно повышенной зарплате больше не интересен), пока играла с парнем в снежки (он основательно ошалел, но явно был рад).

Всё это время она думала об этом, всспоминала лицо и голос раз за разом. Странно ли это? Это же эльф. Он и должен быть прекрасен, никаких протиыворечий…

Она подумала о том, что не хочет разрывать контракт.

Она подумала, что это — её персональное чудо. И она его просто так не отпустит.

— Помоги мне, — сказала она. — Договор не окончен!

Ночь ответила ей звоном.

Я хмыкнул, услышав её голос, и откинулся спиной на шершавую кору, наблюдая за городом сквозь полуприкрытые веки. Не то чтобы я всерьёз рассчитывал, но всё же…

— Люди, — прошипел братец-тис. — Разумеется, она поняла свою власть над чудом; разумеется, она не отпустит тебя просто так.

— Не отпустит. И можно ли её винить? Людям непросто отказаться от чудес, так они устроены. Но рано или поздно она поймёт, что в эти игры мы всегда играем вдвоём. Возможно, это будет даже весело…

Братец-тис посмотрел на меня с лёгким отвращением.

— Тты предвкушаешь, — сказал он неверяще.

Я ответил ему зубатой улыбкой:

— Разве только слегка.