— Аристарх Петрович, — окликнул я старпома, когда корабли отошли достаточно далеке и перестроились в неровную, рваную цепь. — Какая дистанция до тихоокеанцев?

— Миллион, господин контр-адмирал, — доложил кавторанг.

— Тогда ждём, — отреагировал я, косясь на тактическую карту. — Доложите, когда корабли 8-ой «линейной» войдут в зону действия главных калибров.

— Двести девяносто тысяч километров, Александр Иванович, — примерно минут через десять-двенадцать доложил мне Жила, не отрываясь от пульта. Его глаза бегали по сенсорам, выхватывая и анализируя данные. — Почти вошли. Но орудия пока не наводят. Ждут.

— Надеюсь, что они ждут нашего хода, — кивнул я, незаметно перекрестившись. — Связь с резиденцией в Москва-сити. Передайте: пусть император готовится выходить в эфир. Обращение должно прозвучать в самый последний момент, когда обе группы противника окончательно не войдут в зону действия орудий. Чтобы господин Суровцев не успел вмешаться.

— Двести тысяч!

— Включайте трансляцию!

На тактической проекции вспыхнул индикатор открытого канала. Я видел, как на линкоре «Владивосток» — флагмане контр-адмирала Должинкова — приняли сигнал и, судя по короткому сигналу частоты на мостике, доложили командиру. Несколько долгих, мучительных секунд ничего не происходило. Время словно загустело, каждая секунда тянулась вечность. Потом на главном дисплее «Афины» и всех наших кораблей возник император.

Иван Константинович стоял перед камерой в своём неизменном парадном мундире, который ему успели надеть, пока мы перестраивались. Золотые эполеты тускло поблёскивали. Позади, в тени, застыли сестра и робот-дворецкий, но мальчик словно их не замечал. Он смотрел прямо в объектив — и в этом взгляде, открытом и твёрдом, было что-то такое, отчего у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Контр-адмирал Должинков, — начал он, и его звонкий голос снова заполнил собой всё пространство эфира. — Офицеры и экипажи Восьмой «линейной» дивизии Тихоокеанского космофлота. Я обращаюсь к вам как законный государь Российской Империи. Как сын императора Константина, которому вы все приносили присягу. Присягу, скреплённую честью и кровью ваших предков.

Он сделал короткую паузу, и я заметил, как на мостике «Афины» замерли даже дежурные операторы. Мальчик говорил — и его слушали. Слушали абсолютно все. И если на том конце никто не отвечал, то это не значило, что на кораблях Должинкова и Суровцева императора не слышали.

— Вы клялись служить династии верой и правдой. Клялись защищать престол от врагов внешних и внутренних, не щадя живота своего. Эту клятву давали ваши отцы. Эту клятву давали вы. И сегодня вы идёте в бой за того, кто эту клятву растоптал, — за узурпатора Птолемея Грауса. За человека, который предал моего отца, который захватил власть обманом и страхом, который много раз бежал с поля битвы при первой опасности, бросив на произвол судьбы верных ему солдат. Я спрашиваю вас: по-прежнему достоин ли он вашей верности? Достоин ли он вашей крови?

Пауза. В эфире не раздалось ни единого щелчка — словно все разом задержали дыхание.

— Я призываю вас не подчиняться преступным приказам вице-адмирала Суровцева. Я призываю вас вернуться под знамёна законной власти. Не как перебежчиков — а как воинов и защитников Отечества, вспомнивших о своём долге. И я обещаю: каждому, кто откажется от боя и перейдёт на сторону законной власти, будет даровано полное прощение. Без суда. Без трибунала. Без единого косого взгляда. Слово императора.

Мальчик замолчал, и я увидел, как на несколько секунд он закрыл глаза — единственный признак напряжения. У меня внутри всё сжалось до предела. Этот момент должен был стать переломным. Именно сейчас решалась нашу судьба. Если контр-адмирал Должинков отзовётся и примет правильно решение — мы выиграем эту битву.

Спустя пару невероятно длинных секунда дисплей «Владивостока» действительно вспыхнул, показывая мостик линкора. Я подался вперёд, вглядываясь в изображение до рези в глазах. Но к моему ужасу в центральном кресле, на месте командира, сидел не Никита Викторович.

Перед нами возникло лицо незнакомого каперанга — сухое, с острыми, словно прочерченными резцом, чертами и тусклыми, ничего не выражающими глазами. Офицер смотрел в камеру так, словно перед ним была пустота. Его пальцы, лежавшие на коленях, оставались абсолютно неподвижны. Этот человек не колебался. Он уже всё решил задолго до того, как заговорил.

— Я капитан первого ранга Тихоокеанского космофлота, Сухомлинов, — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном, в котором не было ни гнева, ни сомнения, ни даже интереса ко всему происходящему. — И я уполномочен ответить на ваше обращение от имени командования Восьмой «линейной» дивизии. Данная дивизия служит законному правительству и первому министру Птолемею Граусу. Вы, Иван Романов, Сенатом признаны самозванцем и мятежником. — Каперанг задумался и зло улыбнулся, добавив:

— Ваши обещания — пустой звук. Ваши угрозы, если они последуют — для нас ничего не значат. Конец связи.

Экран тут же погас.

В рубке «Афины» стало так тихо, что я слышал, как в системе климат-контроля щёлкает реле. Я смотрел на опустевший монитолр, и внутри у меня всё обрушивалось — медленно, неотвратимо, как переборка после прямого попадания. Кровь отхлынула от лица, и я машинально потёр виски, пытаясь собраться. Итак, это был не Должинков. И только сейчас до меня дошло.

Суровцев его всё-таки сместил. Судя по всему, просто отстранил от командования. После «Смоленска», когда Никита Викторович ослушался его прямого приказа и дал мне уйти, Валериан Николаевич этого не простил. Кто бы сомневался. Командующий заменил его на верного офицера — возможно, из тех, кто никогда не служил под началом Должинкова и не знал его лично. А самого контр-адмирала, скорее всего, арестовали. Или — от этой мысли у меня внутри всё похолодело — может даже расстреляли за неподчинение. Валериан безусловно был на такое способен. Я знал его достаточно, чтобы в этом не сомневаться.

Соответственно, всех остальных нелояльных офицеров Восьмой «линейной» дивизии, судя по молчанию в эфире от других кораблей, тоже заменили. Капитаны, которые могли бы дрогнуть, услышав обращение императора, больше не командовали вымпелами. На их местах сидели люди, лично преданные вице-адмиралу Суровцеву и первому министру Граусу. Мой план, державшийся на одном-единственном расчёте — на порядочности конкретного человека, — развалился на глазах, как карточный домик под ударной волной.

Я замер в кресле, глядя на красные метки тридцати шести вымпелов, которые