— Ахмед, дай нож. Тот, что потяжелее, — скомандовал Коул.

Он достал из подсумка газовую горелку, которой обычно разогревал детонаторы в мороз. Синее острое пламя с шумом вырвалось из сопла. Коул поднес лезвие армейского ножа к огню. Сталь начала быстро менять цвет: из серой в соломенную, затем в малиновую и, наконец, в ослепительно-белую.

— Держите его, — выдохнул Коул. — И дайте ему что-нибудь в зубы.

Жанна вложила в рот Пьеру скрученный кожаный ремень. Пьер сжал его так, что челюсти хрустнули. Маркус навалился на его ноги, а Жанна всем весом прижала здоровое плечо к земле.

— Давай, — процедила она сквозь зубы.

Коул не колебался. Он действовал с точностью мясника, ставшего хирургом по нужде. Раскаленное лезвие коснулось открытой раны.

В тесном пространстве раздалось жуткое, влажное шипение. Густой белый дым с запахом паленого мяса мгновенно заполнил расщелину. Тело Пьера выгнулось дугой, сухожилия на шее натянулись так, будто готовы были лопнуть. Из его горла вырвался приглушенный, утробный звук — не крик, а нечеловеческий хрип, полный запредельной агонии.

— Еще немного, Шрам… еще чуть-чуть… — Коул методично прижимал сталь к кровоточащим сосудам, буквально заваривая их.

Пьер содрогался в руках друзей, его глаза закатились, обнажая белки. Жанна чувствовала, как его ногти впиваются в её ладонь, ломая кожу, но она не отпускала. Она шептала какие-то бессвязные слова, пытаясь перекричать шипение раскаленного металла.

Наконец Коул отнял нож. На месте рваной раны теперь красовался уродливый, черный струп. Кровотечение остановилось. Коул выключил горелку, и в наступившей тишине было слышно только неистовое биение сердца Пьера и свистящий звук воздуха, выходящего из его легких.

Пьер обмяк. Ремень выпал из его челюстей. Он не потерял сознание полностью, но провалился в тяжелый, бредовый полузабытьё.

— Сделал, — Коул вытер пот со лба окровавленным рукавом. — Теперь его нужно греть. Жанна, ложись с ним. Твое тепло — это всё, что у него сейчас есть вместо медикаментов.

Жанна молча расстегнула свою куртку и прижалась к его боку, укрывая их обоих своим плащом. Она чувствовала, как его тело бьет крупная дрожь. В эту минуту, в темноте под корнями ели, они были не элитными бойцами, а всего лишь маленькими точками жизни, отчаянно цепляющимися друг за друга посреди ледяного равнодушия гор.

Ахмед выключил фонарь, экономя заряд. Тьма стала абсолютной. Где-то далеко наверху метель продолжала засыпать их следы, даруя призрачный шанс, что «чистильщики» пройдут мимо этого случайного склепа.

Снег наконец перестал валить стеной, сменившись колючей ледяной крупой, которая секла лица не хуже наждака. Сквозь редеющую белую пелену проступили очертания приземистого сруба, вросшего в склон холма. Из каменной трубы лениво вился серый дым — единственный признак жизни в этом замерзшем аду.

— Вижу цель, — прохрипел Пьер. Его голос больше походил на скрежет камней.

Они преодолели последние метры, спотыкаясь о скрытые под снегом корни. Жанна почти тащила Пьера на себе, её дыхание вырывалось из груди рваными облачками пара. Когда до двери оставалось не больше десяти шагов, из темноты под навесом хижины сухо клацнул затвор.

— Стой. Еще шаг — и останетесь здесь до весны, — голос был тихим, лишенным эмоций, но в нем чувствовалась тяжесть заряженного ствола.

Группа замерла. Пьер с трудом поднял голову, щурясь от бьющего в глаза света фонаря, который внезапно вспыхнул на крыльце. В круге света стоял человек, похожий на древний дуб: коренастый, в потертом овчинном тулупе, с бородой, поседевшей от инея. В его руках старая, но ухоженная СВД смотрела Пьеру прямо в переносицу.

— Стефан… — выдавил Пьер, сплевывая в снег розовую пену. — Пятый полк. Диджибути. Помнишь пески?

Человек на крыльце не шелохнулся, но ствол винтовки едва заметно дрогнул.

— В Легионе много кто помнит пески, парень, — пробасил Молчун. — Но мало кто возвращается оттуда с такими дырками в шкуре. Как тебя звали?

— Шрам. Но ты звал меня «бешеным псом», когда я вытаскивал твою задницу из-под обстрела в Кот-д’Ивуаре.

Молчун медленно опустил винтовку. Его глаза, глубоко посаженные и окруженные сетью морщин, внимательно изучили окровавленную группу. Он увидел израненного Пьера, изможденную Жанну и Ахмеда, прижимающего к себе кейс так, словно в нем была его душа.

— Заходите. Только без резких движений. Если я увижу в руках хоть что-то, кроме кружки с чаем — пристрелю всех, — Молчун отступил в тень, освобождая проход.

Внутри хижины пахло сушеными травами, оружейным маслом и старым деревом. Тепло от массивной печи ударило по лицам, вызывая мучительную боль в обмороженных конечностях. Пьера уложили на широкую лавку, застеленную медвежьей шкурой.

Молчун молча подошел к столу, налил в железные кружки темную, пахучую жидкость и пододвинул их гостям. Он не задавал вопросов. В Легионе знали: если человек пришел к тебе в метель, истекая кровью, значит, за его спиной горит мир.

— У тебя гости, Шрам, — наконец произнес Молчун, кивнув на старую рацию, стоявшую на полке. Из динамика доносилось едва слышное шипение и обрывки фраз на кодированном языке Отдела. — Полчаса назад над лесом прошел «Жнец». Искали тепловой след. Думаю, твой маневр с рекой сработал, но они не идиоты. Скоро начнут прочесывать квадраты ногами.

Пьер пригубил обжигающий отвар, чувствуя, как внутри начинает понемногу оттаивать ледяной ком.

— Нам нужны документы и транспорт, Стефан. Нас списали. Теперь мы — биомусор для Лебедева.

Молчун усмехнулся, поглаживая шрам, уходящий под бороду.

— Транспорт здесь бесполезен, только снег месить. А вот документы… У меня есть кое-что в тайнике под полом. Но учти: те, кто за вами идут — это не обычные наемники. Я видел их тени в лесу. Слишком быстрые для людей. Слишком молчаливые.

Пьер посмотрел на свои руки — они всё еще дрожали.

— Это «чистильщики» Лебедева. И если они нас найдут здесь, они сожгут эту хижину вместе с тобой.

— Пусть пробуют, — Молчун взял со стола тяжелый нож и начал медленно править его о точильный камень. Металлический звук в тишине хижины прозвучал как приговор. — Мой лес — мои правила. Отдыхайте. До рассвета три часа. Потом вам придется либо исчезнуть, либо стать частью этой земли.

Молчун с кряхтением отодвинул