– Их разводят таким образом, чтобы сохранить сознание в зачаточном состоянии. Я хочу, чтобы уровень осознанности едва превышал нижний предел человеческого мышления. Потребовалось много лет, чтобы получить устойчивый результат, но я достиг такого уровня, что девять из десяти жертв пригодны для Спирит-рад.

– Какая участь ждет десятого? – спросила фон Остерлен.

– Находятся покупатели.

– И вам щедро платят за услуги, – заметил Вонвальт. – Спирит-рад.

Старый рыцарь кивнул.

– Не к тому я стремился в жизни, но так уж получилось. Казары хорошо платят и обеспечивают мне безопасность. Тогда как многие сованцы были изгнаны из Порт-Талаки, я сумел остаться. И преуспеть, осмелюсь добавить.

– Не знаю, доводилось ли мне видеть что-то более отвратительное, – сказала фон Остерлен, окинув уродцев беспомощным взглядом. – Сам Казивар приложил к этому свою красную лапу, – она указала на ближайшего из уродцев. – Это происки зла.

Сэр Анцо принял упрек с видом человека, который давно смирился со своим позором. Тогда я увидела в нем лишь заложника обстоятельств. Некогда благородный рыцарь Аутуна, ныне занесенный течением времени в тупик, закованный в золотые цепи поставщик мерзостей. Богатства и положение в Киарай ничего для него не значили, но ему не хватало решимости избавиться от оков.

– В них нет разума, – сказал сэр Анцо. – Они не чувствуют боли. Каждое утро им дают отвар, который притупляет их чувства. Не воспринимайте их как осознанных существ.

– Я бы и со скотом не стала так обращаться! – выкрикнула фон Остерлен, и ее голос эхом прокатился по склонам.

– Держите себя в руках, – одернул ее Вонвальт. – У нас и без того хватает забот. Кроме того, лучше было бы вместо них принести в жертву живого человека или казара?

– Но какой в этом смысл? Зачем вообще это делать? Это ужасно!

– Зачем северяне слушают землю у подножия огненных гор? Почему стигийцы ныряют глубоко под воду, когда волны вдруг отступают от берегов? Мудрые непрестанно наблюдают за окружающим их миром. Так почему в загробном мире должно быть иначе?

– Лучше бы вообще бросить эту скверную затею, – сердито проговорила фон Остерлен.

Сэр Анцо пожал плечами, ободренный рассудительностью Вонвальта.

– Могу заверить вас, миледи, что грядут явления куда как хуже.

– Есть лишь один человек в мире, кому я пожелала бы такой же участи, и это вы, – сказала фон Остерлен, глядя ему в глаза, после чего развернулась и зашагала к лестнице.

Вонвальт посмотрел на меня, вероятно, в поисках поддержки, но я отвела взгляд. Я полностью разделяла мысли фон Остерлен. Жаль только, увиденное не могло потрясти меня столь же глубоко. Некромантия всегда была для Вонвальта сложным и мучительным занятием и отнимала много сил. Поэтому он рассматривал подход сэра Анцо лишь с практической стороны.

– Мы не можем брезгливо отмахиваться от доступных нам средств, если хотим одолеть Клавера, – сказал Вонвальт, обращаясь к сэру Анцо, но было ощущение, что слова адресованы мне.

Сэр Анцо кивнул, хотя, казалось, уже жалел, что привел нас сюда. Он так и держал в руках уродца, и мы стали подниматься обратно следом за фон Остерлен. Маркграфиня сидела на заднем сиденье повозки, сложив руки на коленях, и до конца дня ни с кем из нас не разговаривала.

Старый рыцарь завернул уродца в покрывало и чем-то накормил, отчего существо стало послушным, точно кукла. Он уложил его в специальный короб с отверстиями подле себя. Невозможно было и помыслить, сколько ужаса уготовило нам предстоящей ночью это маленькое жалкое создание.

Мы тронулись в обратный путь.

– Я не хочу в этом участвовать, – тихо проговорила я, когда мы ехали по зеленым равнинам, залитым послеполуденным солнцем.

– Нема, думаешь, я хочу?! – внезапно огрызнулся Вонвальт, и воцарилось молчание.

VIII

Смерть и ужас в Спящем городе

«Не только жители Совы исследуют священные измерения. Есть и другие. Они имеют интерес к тому, что мы именуем «драэдической магией». До сих пор пути этих искателей иных пространств не пересекались, но я предвижу времена, когда за возможность контролировать доступ в загробный мир будут развязываться войны».

Из трактата Чана Парсифаля «Империя и наказание»

Несколько часов мы промучились от жары и тревог в доме сэра Анцо. При первой же возможности я отлучилась в отведенную мне комнату и упала на кровать, тщетно пытаясь забыть о тех несчастных созданиях, что лежали в оцепенении на дне расщелины.

Я была измотана и, несмотря на дурное настроение, не заметила, как задремала. Помню, что мне снились волчата-мутанты, а когда через несколько часов я проснулась, уже опустились сумерки. В окно тянуло знойным воздухом, и где-то завывали волки.

– Мисс Седанка, вас ожидают, – вежливо произнес слуга через дверь.

– Иду, – заспанно отозвалась я.

Я вспотела, и у меня пересохло во рту.

Когда я наконец пришла в себя и спустилась вниз, то обнаружила, что Вонвальт, сэр Анцо и фон Остерлен готовятся к выходу.

– Что происходит? – спросила я.

– Мы идем к Спирит-рад, – ответил сэр Анцо.

– Сейчас?

– Да. Нет смысла откладывать, – сказал Вонвальт.

– Я говорила, что не хочу участвовать в этом, – напомнила я.

– Никто не хочет! – рявкнула фон Остерлен. – Соберись, девочка.

– Когда это вы переменили свое мнение? – огрызнулась я. На меня вдруг накатила волна злости.

Фон Остерлен застыла на месте. Для нее – как и для остальных – эта вспышка с моей стороны стала неожиданностью.

– Что ж, – проговорила она в повисшей тишине, избегая моего взгляда. Голос ее был исполнен горечи. – Днем сэр Конрад как мог попытался убедить в необходимости этого предприятия.

– Что б вас… – проворчала я.

Но мне уже стало стыдно за собственную резкость, и я была рада, что спор на этом прекратился.

– Хелена, ты сама прекрасно знаешь, у нас нет времени на эти спектакли, – устало произнес Вонвальт, но прозвучало это натянуто. – Без вас у меня ничего не выйдет, – он постучал себя по груди. – Наберитесь мужества.

Тем самым он, сам того не желая, напомнил о метке Эгракса у меня под ключицей. Возможно, это было частью его непостижимого плана? Я была фигурой на бесплотной доске, и предстоящая встреча со Спирит-рад – лишь очередной ход? Мне вдруг стало любопытно, что такого Вонвальт сказал фон Остерлен. Был он при этом настойчив или подбирал слова аккуратно? Обращался к ее чувству логики? Политическому прагматизму? Или подобрал аргументы, взывавшие к