— Отказать, — Хромцова произнесла это, не повышая голоса. — «Тарту» — держать позицию. Перелить с кормы.

Жестоко. Она знала, что жестоко. Но если вытащить «Тарту» из «линии» сейчас — образуется брешь, в которую Рейс непременно вобьёт свои юркие галеры.

Рядом — из канала Пегова — доносились обрывки его команд, перемешанные с шумом попаданий:

— «Рафаил» — держать! «Шлиссельбург» — не размыкать щиты! Капитан Ольховский, ваш «Триумф» горит по левому борту, я вижу — можете продолжать?

— Так точно, — голос Ольховского — сквозь помехи, сквозь грохот. — Горим, но работаем.

Бой длился — минута за минутой, залп за залпом. Энергополя обеих сторон проседали, транслятор за транслятором. Корабли, лишённые щитов на отдельных зонах, подставляли голый корпус и начинали плавиться и разрушаться. Лёгкий крейсер «Поллукс» получил прямое попадание в реакторный отсек — вспышка, короткая и ослепительная, и на месте корабля осталось расширяющееся облако обломков. Экипаж эвакуироваться не успел.

Хромцова закрыла глаза на полсекунды. Открыла.

— Продолжать бой. Стоим!

Османские галеры полезли в ближний бой — рывками, парами, тройками, бросаясь на русские корабли, как шакалы на раненого быка. Средние калибры и собственные нимидийские форштевни рвали их на части, но на каждую уничтоженную или поврежденную приходились две новых, и некоторые успевали дотянуться — резкий удар, и обшивка русского корабля лопалась, обнажая внутренности.

«Алтай» — лёгкий крейсер, уже потерявший трансляторы в бою с Дерьяоглу — принял на себя попадание двух гиперракет в район реакторного отсека. Взрыв был мгновенным. Забелин произнёс это ровно, сухо: «Алтай» — минус', — и Хромцова услышала, как за её спиной кто-то из операторов судорожно втянул воздух сквозь зубы. Двести человек. Секунда — и их нет.

Но и русские стреляли и таранили — таранили может не так часто, но стреляли точнее. Единая «линия», бьющая по целеуказанию «Паллады», работала как молот: один корабль, другой, третий — поочерёдно, методично, выбирая цель, сосредотачивая огонь, пока щиты не рухнут, и переходя к следующей. Крейсер «Акхисар», шедший в голове «конуса» Рейса рядом с «Барбарос Хайреддином», получил общий залп восьми вымпелов, положенных точно по фронтальной зоне. Щиты не выдержали. Плазма ударила в корпус, прогрызла обшивку, добралась до внутренних отсеков. «Акхисар» окутался облаком вырывающейся атмосферы, потерял ход и начал медленно дрейфовать — тёмный, безжизненный, с погасшими огнями.

— Рейс-паша, — голос командира крейсера «Мусул» ворвался в османский эфир, — «Акхисар» потерян! Мы теряем преимущество!

— Держать строй! — рявкнул Рейс с мостика «Барбарос Хайреддина». Его линкор тоже уже горел — зона щитов просела, и нимидийская броня левого борта была изъедена попаданиями. — Не ломать построения! Продолжаем давить!

Но давить было уже нечем. «Конус» Рейса, вгрызшийся в русскую «линию», потерял остриё — головные корабли выбиты или повреждены и свою пробивную мощь, превратившись из клина в рыхлое, бесформенное скопление, которое русские методично расстреливали со всех сторон.

И тут в эфир вошёл сам Бозкурт.

Хромцова не слышала его — но его слышал Рейс, и слышал Дерьяоглу, и слышал каждый капитан в Южном космофлоте вторжения. Потому что адмирал-паша Ясин Бозкурт вышел на общий командный канал, и его голос — хрипловатый, гортанный, обычно негромкий — на этот раз звенел от ярости:

— Рейс! Дерьяоглу! Отходите! Немедленный отход! Всем кораблям — разрыв дистанции! Перегруппировка!

Капитан Озтюрк, стоявший рядом со своим адмиралом, видел то, чего не видели адмиралы в бою: Бозкурт вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что кожа обивки треснула под его пальцами. Лицо старика, обычно невозмутимое, потемнело, и жилы на висках вздулись, как канаты. Он не просто злился. Он был в бешенстве — холодном, глубинном бешенстве человека, который привык побеждать и впервые за долгое время столкнулся с тем, что победа не даётся по первому требованию.

— Две дивизии, — процедил он сквозь зубы, ни к кому не обращаясь. — Семьдесят вымпелов. Против жалкой горстки гяуров. И они не смогли прорвать.

— Русские сомкнули «линии» и ударили во фланг, — осторожно заметил Озтюрк. — Хромцова выбрала момент точно.

Бозкурт повернул голову, и его взгляд — тёмный, жгучий, как раскалённый уголь — остановился на капитане. Озтюрк непроизвольно отступил на шаг.

— Я это вижу, капитан, — голос Бозкурта упал до шёпота, и от этого шёпота стало страшнее, чем от крика. — Не нужно мне объяснять, что сделала Хромцова. Нужно объяснить, почему мои адмиралы позволили ей это сделать.

Озтюрк промолчал. Мудро с его стороны…

…Корабли двух османских дивизий отходили — огрызаясь залпами, утаскивая на магнитных тросах тех, кто потерял ход. Наши их не преследовали.

В секторе сражения остались летать обломки одиннадцать османских кораблей — в основном лёгкие галеры, сгоревшие в таранных атаках, но также крейсер «Акхисар» и ещё один крейсер с погасшими реакторами — были уничтожены. Ещё четырнадцать повреждённых вымпелов османов оттягивались к основным силам Бозкурта — латать щиты, заваривать пробоины, менять сгоревшие трансляторы.

Русские потеряли пять кораблей. «Алтай» и «Поллукс» — мгновенная гибель, экипажи не спасены. Два лёгких крейсера и эсминец из дивизии Пегова — уничтожены таранными ударами галер. Ещё десять кораблей — по большей части балтийцы, принявшие на себя первую волну — получили повреждения: сожжённые трансляторы, пробоины в обшивке, выведенные из строя орудийные башни.

Эфир взорвался голосами.

— «Шлиссельбург» — в строю! Щиты на шестидесяти, все орудия работают!

— «Триумф» — в строю! Левый борт залатан, перелив штатный!

— «Баязет» — в строю! Два транслятора минус, компенсируем!

Пегов вышел на связь с командующей. Его лицо на экране было серым от усталости, но глаза горели — не злобой, не холодом, а чем-то, что Хромцова с удивлением опознала как азарт. Чистый, незамутнённый азарт боевого офицера, который только что выстоял в бою, в котором не должен был выстоять.

— Одиннадцать против пяти, — сказал он. — Неплохой размен.

— Для первого раунда — неплохой, — согласилась Хромцова.

— Мой «Триумф» принял таран и остался на ходу. Капитан Ольховский — красавец. Представлю к награде, если доживём.

На заднем плане канала — аплодисменты, крики, чей-то смех. Мостик «Полтавы» праздновал. Это было понятно, простительно и по-человечески неизбежно: люди, готовившиеся умереть, обнаружили, что живы. Что победили. Что враг отступил.

На мостике же «Паллады» — тише, сдержаннее, но та же волна: переглядывания, быстрые улыбки, кто-то хлопнул соседа по плечу. Забелин позволил себе одну короткую, почти незаметную улыбку — и тут же вернулся к экрану.

Хромцова не улыбалась.

Она смотрела на тактическую карту. На красные маркеры, отступившие, но не исчезнувшие. На основные силы Бозкурта — ещё нетронутые, свежие,