— Дизентерия была?

— Была. В октябре.

— Сейчас?

— Нет.

— Стул нормальный?

— Почти.

— Кашель?

— Есть. После бронхита. Не проходит.

Она послушала лёгкие. Записала. Хрипы в нижних долях справа, остаточные. Посмотрела на него не как врач на пациента, а просто посмотрела, на секунду, и в этом взгляде было не то что жалость, нет, а что-то другое, похожее на признание. Как будто она говорила глазами: ты выжил, и это уже немало.

— Одевайтесь. Следующий.

Сёмин оделся. Вышел. В коридоре стояла очередь, ещё тридцать человек. Все в немецких шинелях, в немецких куртках, в чужой одежде на чужих плечах. Но лица были свои. И глаза свои. И тень в глазах общая.

Он прошёл мимо них, поднялся на второй этаж, подошёл к окну в конце коридора. За окном был двор казармы, и двор был белый от снега, и по двору шли люди в немецких шинелях, медленно, не в ногу, и у каждого из них были свои глаза, и своя тень в глазах, и свои восемнадцать дней впереди.

Глава 4

Комендант

Демьянов ходил по Смоленску каждый день, с утра, в восемь часов, один, без сопровождения, потому что комендант сектора, по его пониманию, должен был знать свой сектор ногами, а не по карте, и потому что ходить одному было привычнее, чем с ординарцем, и потому что за полгода войны он привык к тому, что рядом идти некому, потому что из шестисот человек, с которыми он стоял на Буге двадцать второго июня, осталось сто девяносто три, и из этих ста девяноста трёх часть лежала в госпитале, а часть стояла на постах, и свободных людей для сопровождения коменданта не было.

Северный сектор Смоленска начинался от Соборного холма и шёл на север, к Заднепровью, и включал в себя двенадцать улиц, из которых три были проезжими, а остальные девять завалены кирпичом, брёвнами, битым стеклом и тем, что остаётся от домов, когда по ним стреляют из миномётов, а потом отступающие сапёры закладывают в подвалы тол. Мосты через Днепр были взорваны, все четыре, и сапёрная рота возводила временный, деревянный, на козлах, который был готов наполовину и по которому пока ходили только пешие и лошади. Водопровод не работал, потому что насосная станция была разрушена прямым попаданием, и воду брали из колодцев, которых в секторе было семь, из них два загрязнённых, и Демьянов в первый же день приказал загрязнённые закрыть и поставить часовых, потому что люди всё равно шли к ближнему колодцу, а не к чистому, и пили то, что было, потому что когда человек хочет пить, он не думает о тифе.

Жителей в секторе было около четырёх тысяч. До войны в северной части Смоленска жило тридцать пять тысяч. Остальные были в эвакуации, или погибли, или ушли в деревни, или пропали, и слово «пропали» в этом контексте означало то, что оно означает на войне, когда никто не считает и никто не записывает. Те четыре тысячи, которые остались, жили в уцелевших домах, в подвалах, в бывших магазинах с заколоченными витринами, и выходили на улицу осторожно, потому что мины были повсюду, и за первую неделю после освобождения на минах погибло двадцать три человека, из которых шестеро были дети.

Демьянов знал каждый дом в секторе, потому что обошёл их все за первые десять дней. Знал, где живёт старик Фёдоров, семидесяти двух лет, бывший учитель математики, который не уходил из города, потому что не мог оставить библиотеку, и библиотека эта, три шкафа с книгами в квартире на втором этаже дома номер четырнадцать по улице Ленина, была единственным, ради чего он остался, и шкафы стояли целые, потому что немцам книги были не нужны, и Фёдоров каждый день протирал их тряпкой, хотя пыли на них было немного, потому что квартира была холодная и сквозняков не было. Знал, где живёт Марфа Степановна, пятидесяти шести лет, которая во время оккупации стирала бельё для немецких офицеров и не скрывала этого, потому что считала, что стирка не есть предательство, а есть работа, и Демьянов был с ней согласен, хотя Колосов, восемнадцатилетний рядовой из его роты, смотрел на неё с таким выражением, с каким смотрят на людей, совершивших что-то непоправимое, и Демьянов однажды сказал Колосову: «Она стирала. Не стреляла. Разница.» Колосов промолчал, но выражение не изменилось, потому что в восемнадцать лет разница между стиркой и стрельбой кажется меньше, чем она есть.

Женщина пришла к нему в комендатуру утром, в первых числах февраля, когда Демьянов сидел за столом в бывшем кабинете заведующего почтой, который теперь служил комендатурой северного сектора, и писал рапорт о состоянии колодцев, и рапорт этот был нужен для санитарной службы, которая должна была прислать хлорку, и хлорка не приезжала уже две недели, и Демьянов писал третий рапорт по этому поводу, и писание рапортов занимало у него столько же времени, сколько раньше занимало окапывание, и он иногда думал, что война с бумагами ничуть не легче войны с немцами, и, может быть, даже тяжелее, потому что немцы хотя бы понятны, а бумага молчит и ничего не обещает.

Женщину звали Валентина Ефимовна Щукина, ей было сорок восемь лет, она работала на почте до войны, и Демьянов знал её, потому что комендатура находилась в бывшем почтовом здании, и Щукина приходила сюда каждую неделю, как будто на работу, хотя работы не было, и садилась на скамейку у окна, и сидела час, и уходила, и Демьянов не спрашивал зачем, потому что понимал, что человеку, потерявшему привычку, нужно место, где эта привычка жила, и почтовое здание было таким местом для Щукиной.

Но в этот раз она пришла не сидеть. Она вошла, села напротив Демьянова, положила руки на стол, сцепив пальцы, и сказала:

— Товарищ комендант. Мой сосед, Кравцов Пётр Андреевич, работал переводчиком в немецкой управе. Он выдал семью Зотовых. Их расстреляли в октябре.

Демьянов отложил рапорт. Посмотрел на Щукину. Лицо у неё было серое, не злое, не мстительное, а именно серое, цвета той зимы, которая длилась в Смоленске не три месяца, а полгода оккупации,