Он замолчал, ожидая взрыва. Но взрыва не последовало. Берия лишь усмехнулся — сухо, беззвучно.

— Опытные кадры подберём, — сказал он. — С медицинским образованием или способные быстро освоиться. Не волнуйтесь, товарищ Борисов. Мы заинтересованы в успехе «Ковчега» не меньше вашего. Просто успех этот должен быть… нашим общим успехом.

Сталин встал. Разговор был окончен.

— Работайте, товарищ генерал, — сказал он, подходя к окну. — Стране нужна здоровая, сильная смена. И не только физически. Учите своих студентов не просто резать и зашивать. Учите их думать как вы.

Это была высшая похвала. И одновременно — приговор. Отныне его миссия была официально признана и поставлена на государственные рельсы. Свобода кончилась. Началась работа в рамках системы, но уже на самом её верху.

Лев поднялся.

— Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин.

Сталин кивнул, не оборачиваясь. Берия жестом показал на дверь.

— Вас проводят. И, товарищ Борисов… — он задержал Льва у самой двери, понизив голос до почти интимного шёпота, — тов. Сталин и высшее руководство обязательно посетит лично ваш «Ковчег». Товарищ Ворошилов докладывал, как вы помогли ему с спиной. Готовьтесь. И готовьте самое интересное, чтобы было что показать.

— Будет что показать, — твёрдо ответил Лев. И вышел в коридор, где его уже ждал тот же адъютант.

Дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком.

Адъютант проводил Льва тем же путём, но теперь каждый шаг отдавался в его сознании не гулким эхом, а тяжёлыми, размеренными ударами, будто отмеряющими начало нового этапа. Леша жив, и видимо работает над сбором физиков и документов. Эта информация перекрывала всё остальное, пульсируя в висках навязчивым, почти болезненным ритмом. Но за радостью, острой и щемящей, уже поднималась волна тревоги. «Оказал неоценимую помощь в прояснении некоторых вопросов на месте». В месте, связанном с ураном и немецкими физиками. Лев достаточно знал историю, чтобы понимать: такие «командировки» оставляют шрамы не только на теле.

Он вышел из дворца через один из боковых выходов, оказавшись на брусчатке внутреннего кремлёвского двора. Вечерний майский воздух, уже остывавший, ударил в лицо. Он остановился, сделав несколько глубоких вдохов, пытаясь привести в порядок мысли. Погоны давили, звёзды на груди оттягивали китель. Он механически потрогал лацкан, ощутив под пальцами резкие грани «Золотой Звезды» и гладкий золотой профиль на ордене Сталина. Регалии, атрибуты власти. Инструменты для новой работы.

— Лев! Лёва!

Голос Сашки вырвал его из оцепенения. Он обернулся. Вся его команда стояла тут же, у подъезда, ожидая. Катя, Сашка, Миша, Жданов, Юдин, Ермольева, другие. Они уже сняли свои награды и положили их в коробочки, но на их лицах светилось то самое, ещё не остывшее возбуждение, смешанное с облегчением. Увидев его, они окружили, заговорили все сразу.

— Ну что, генерал? Как там наверху? — Сашка хлопнул его по плечу, но в его глазах читалась не только бравада, но и беспокойство.

— Всё в порядке, — сказал Лев, и голос его прозвучал более нормально, чем он ожидал. — Обсудили практические вопросы. Бюджет, завод в Казани, программу реабилитации. Всё утвердили.

— А почему так долго? — спросила Катя тихо, подойдя ближе. Её глаза сканировали его лицо, как опытный диагност — ища малейшие признаки скрытой патологии.

— Были и другие темы, — уклончиво ответил Лев. Потом, собравшись, добавил громче, обращаясь ко всем: — Всё хорошо, товарищи. Более чем. Поздравляю всех ещё раз, вы это заслужили, честно.

— Не мы, а вы, Лев Борисович, — с непривычной теплотой в голосе сказал Юдин. — Без вашего упрямства, ваших идей… мы бы так и продолжали спорить о приоритетах.

— Перестаньте, Сергей Сергеевич, — отмахнулся Лев. — Без ваших рук и вашего авторитета все мои идеи так бы и остались на бумаге. Команда, всегда только команда.

Он видел, как эти простые слова заставили их выпрямиться, посмотреть друг на друга с новым, глубинным пониманием. Они были не просто коллегами. Они были экипажем одного корабля, прошедшего через жесточайший шторм и вышедшего из него с победными флагами, хоть и с потрёпанной обшивкой.

— Так что, по машинам и в гостиницу? — предложил кто-то.

— Нет, — неожиданно для себя сказал Лев. — Давайте пройдёмся, воздуха глотнём, город посмотрим.

Решение было встречено с одобрением. Они большой и шумной толпой вышли за Спасские ворота на Красную площадь. Вечерело. Над собором Василия Блаженного розовели последние лучи солнца. На площади, несмотря на будний день, гуляло много народа: москвичи, приезжие, ещё много военных в форме. Звучала музыка из репродукторов — не марш, а какая-то лирическая, довоенная мелодия.

Они пошли по набережной Москвы-реки. Лев шёл, держа Катю под руку. Сзади слышались обрывки разговоров: Миша что-то восторженно рассказывал Даше о люстрах в Георгиевском зале, Сашка и Жданов спорили о чём-то административном, дети — Андрей, Наташа и маленький Матвей в коляске — бежали впереди, показывая пальцами на проплывавшие баржи.

— Что он сказал? — тихо спросила Катя, когда они немного отстали от остальных. — О Леше?

Лев посмотрел на воду, тёмную и медленную в вечерних сумерках.

— Жив наш Лёшка. Целый генерал-лейтенант и дважды Герой. — Он выдохнул. — Работает там… в той самой теме, о которой я Громову говорил.

Катя замолчала, крепче сжала его руку. Он почувствовал, как дрогнули её пальцы.

— Слава Богу, — прошептала она, закрывая на секунду глаза. Потом поправилась, по привычке: — То есть… слава партии, что выжил.

— И то, и другое, — с лёгкой, усталой усмешкой сказал Лев. — Он вернётся. Сталин сказал — его мозги нужны у нас. В медицине.

— Каким он вернётся? — в голосе Кати прозвучала не надежда, а профессиональная тревога. Врача, знающего цену фронтового опыта.

— Не знаю, но проверим. Вылечим если что. У нас теперь, — он стукнул себя пальцем по звёздам на груди, — самые лучшие возможности для этого.

Они дошли до Большого Каменного моста, остановились, оперлись на парапет. Внизу текла река, отражая первые огни на другом берегу. Отсюда был виден весь Кремль в вечерней подсветке, мощный, неприступный, символ той силы, которая теперь дала им все возможности, но и навечно вписала их в свои своды.

— Знаешь, — тихо,