— Будем жить, Катя. То, что осталось. Без паники. Без суеты. Я продиктую Андрею все мысли, все планы по развитию «Ковчега» на ближайшие пять лет. Уложу их в стопочку. Потом мы съездим с тобой в Крым. Туда, где ты когда-то загорала со студенческой бригадой. Посмотрим, как наша Соня растёт. Посмотрим мир — мы же его, кажется, немного изменили, надо посмотреть, что получилось. А потом… просто будем. Каждый день. Я буду с тобой. До последнего.

— Страшно? — прошептала она в его грудь.

Он задумался, глядя на далёкие огни. И понял, что нет. Не было того леденящего ужаса, который преследовал Ивана Горькова. Была глубокая, почти физическая усталость. И странное, пронзительное спокойствие.

— Нет, — тихо ответил он. — Не страшно. Странно. Я столько лет воевал со смертью. Вырывал у неё пациентов, целые города, будущее целой страны. Теперь пришла моя очередь. И знаешь… я к ней готов. Потому что оставил после себя не пустоту. Не чёрную дыру страха и сожалений.

Он поднял руку и показал на россыпь огней на том берегу.

— Оставил это. Этот свет в окнах. Этот тихий гул жизни, который не смолкает ни днём, ни ночью. Оставил Андрея, Наташу, Соню. Оставил Лешу, который нашёл свой покой. Оставил Сашку, который строит заводы. Оставил тебя. Это и есть победа, Катя. Не громкая. Не с парадом. А тихая, настоящая. Та, ради которой и стоит жить.

Она не ответила. Просто крепче сжала его руку. Они стояли так, молча, смотря на реку и на огни своего детища. Где-то там, в тех светящихся корпусах, бился «Пульс» телемедицинской сети, тихо гудел «Ураган-1Т», студенты из далёких стран листали учебники, а молодые врачи спасали жизни, даже не задумываясь, на каком фундаменте стоит их уверенность.

Закат давно угас, окрасив воду в цвет тёмного свинца. Наступала ночь. Но Лев Борисов смотрел в неё не с отчаянием, а с огромным, бездонным, усталым миром. Он выиграл свою войну. Самую главную. И теперь мог, наконец, позволить себе отдохнуть, держа за руку ту, с кем прошёл весь путь.

Глава 32

Возвращение

15 октября 1978 года, дача на Волге

Боль, как и всё в последние месяцы, была точной и предсказуемой — тупое, давящее присутствие в правом подреберье, сродни забытому на посту часовому. Но этим утром, в день, когда ему исполнялось шестьдесят шесть, Лев Борисов проснулся с неожиданным ощущением. Не облегчением — облегчения не было, — а странной, почти физической лёгкости, будто внутренние тиски, сжимавшие его изо дня в день, наконец решили не ослабнуть, а стать частью самого пейзажа, как шум реки за окном.

Он осторожно повернулся на бок, боясь потревожить Катю. Она спала, положив руку ему на грудь, — жест, не изменившийся за сорок лет. Её лицо в утренних сумерках было изрезано морщинами, но для него они были не чертами старости, а картой их совместного пути: две глубокие складки у рта — от постоянной, сдержанной улыбки, тонкие лучики у глаз — от прищура на ярком солнце Крыма или на ветру альпийского склона.

Он поднялся, стараясь не кашлять, и босыми ногами прошелся по прохладному паркету к окну. За стеклом Волга была похожа на расплавленный свинец под низким, серым небом. Осень. Его время. Он налил себе воды из графина — чай, кофе, даже кефир теперь были под запретом протокола, составленного им же самим для таких случаев. Вода была безвкусной и идеальной.

В кресле у окна лежал старый кожаный альбом, потёртый по углам. Лев взял его на колени, ощутил привычную тяжесть. Он не открывал его целенаправленно — просто положил ладонь на обложку, и память, упрямая и избирательная, принялась перелистывать страницы сама.

Крым, Симеиз, сентябрь 1975.

Запах — солёный, с горьковатой ноткой водорослей и сладковатым душком перезрелого винограда. Он сидел в плетёном кресле на веранде их домика, закутанный в клетчатый плед, хотя день был тёплым. Катя, в простом ситцевом платье, чистила кисть чёрного винограда.

— На, съешь хоть ягодку, — сказала она, поднося гроздь к его губам. — Витамины.

— Мне нельзя сахар, — пробурчал он автоматически, но уже открыл рот. Ягода лопнула на языке, обдав кисло-сладким соком.

— Нельзя сахар, нельзя жир, нельзя соль, — перечислила она, вытирая ему подбородок салфеткой. — Скоро воздухом запретят дышать, не по регламенту. Ты только на этих курортных девиц смотри поменьше, — добавила она с мёртвой серьёзностью. — Я, между прочим, ещё стрелять умею. Из «ТТ». Память мышечная, говорят, не пропадает.

Он рассмеялся тогда, коротким, хрипловатым смехом, который вырвался не из горла, а прямо из солнечного сплетения. И боль на секунду отступила, испуганная этой простой, живой реакцией. Она улыбнулась в ответ, и в её глазах, мудрых и усталых, он увидел не жалость, а гордость. Гордость за то, что он ещё может смеяться.

Швейцарские Альпы, Церматт, январь 1976.

Холодный, колючий воздух, пахнущий хвоей и снежной свежестью. Вся их «команда», как по старой сговорённости, собралась здесь. Сашка, краснолицый и отчаянно жестикулирующий, спорил с невозмутимым швейцарским гидом о маршруте лыжного похода.

— Да вы что, на северный склон? Там же лавиноопасно после вчерашнего снегопада! — гремел Сашка, тыча пальцем в карту.

— Месье Морозов, у нас здесь датчики стоят каждые пятьдесят метров, — терпеливо объяснял гид. — Риск рассчитан.

— Риск, говоришь? — фыркнул Сашка. — Я тебе про риск расскажу! В сорок третьем под Ржевом наши…

Миша Баженов, стоя в стороне, не слушал спор. Он склонился над обнажившимся из-под снега камнем, постукивал по нему лыжной палкой.

— Баженов, ты чего? — окликнул его Леша.

— Смотри, — Миша показал на тёмные вкрапления в породе. — Похоже на сульфиды. Возможно, даже с примесью редкоземельных. Интересная геология у них тут. Совершенно не характерно для гранитов этого периода.

— Мы на горнолыжный курорт приехали, а не в геологическую экспедицию! — закричала ему с подъёмника Даша.

— Всё связано, Дарья Сергеевна! — отозвался Миша, не отрываясь от камня. — Химия — она везде.

Лев смотрел на них, на этих седых, смешных, невыносимо родных людей, и чувствовал не ностальгию, а глубокое, тёплое удовлетворение. Они выжили. Не просто выжили — они жили. Шумно, споря, с интересом к миру. Дети их, уже взрослые, катались на сложных трассах, смеялись, и в их смехе не было отголосков воя сирен или гула моторов «катюш». Это и была победа. Тихая, повседневная, настоящая.

Серенгети, Танзания, август 1977.

Зной. Воздух, густой от запаха пыли, полыни и звериного мускуса. Он