Он сказал это спокойно, по-рабочему, не как мечту, а как расчёт. Стрелок на хвост — это меньше Сашек, меньше пустых капониров, меньше счёта на возврате, который не всегда сходится. Гладков это понимал лучше других. У него на хвосте за войну сидело уже больше ведомых, чем он хотел помнить.

Я молчал. Я знал, что двухместная будет, и что стрелок будет, и что это придёт к нам не к лету, как обещали, а позже, к осени, и что человека, который сядет мне за спину, будут звать так, что я узнаю это имя, когда оно появится. Откуда я это знал, было не объяснить, и объяснять было не нужно. Я держал это в себе, как держал всю войну, и не вынимал. Сейчас это была даже не справка, не та глухая определённость, что давила зимой над горловинами. Сейчас это было просто знание, что у работы есть продолжение, и продолжение будет тяжёлым.

— Дожить бы до тех машин, — сказал Морозов, не поднимая головы от часов.

Никто ему не ответил. Это было из той же породы, что и «когда вернёмся», и отвечать на это не было нужно.

Двадцать пятого мы улетели со Старицы.

Грунт к этому дню встал по всей полосе, не только с краю, и держал. Семёрка пошла на разбег чисто, без той тяжести, что была шестнадцатого, когда из-под колёс летела каша. Теперь из-под колёс летела не каша, а сухая земля с травяной трухой, и на отрыве машину не повело, и я поднял её ровно.

Я сделал круг над аэродромом, набирая высоту и сбивая звено за собой. Захаров встал справа, Морозов с Тихоновым — слева, Гладков с Шестаковым замкнули, Панин держался с краю, чуть дальше и чуть выше, чем нужно, как держался с первого своего вылета. С круга мне было видно всё поле зимы.

Землянки стояли с раскрытыми накатами — в них уже не топили, и печные трубы не дымили. Полоса, по которой я взлетал и садился всю зиму, лежала бурой лентой. Капониры первой и второй эскадрилий стояли пустыми. И в дальнем конце стоянки стояли два капонира третьей, налитые тёмной водой по самые брустверы, как два колодца, и в них с высоты отражалось белое апрельское небо. Я не подходил к ним всю зиму и весну. Теперь я уходил от них по воздуху, и сверху они были такие же, как все остальные, две ямы с водой среди раскисшего поля, и никто, кроме нас, не знал, чьи они.

Я лёг на курс и повёл звено за Волгу.

Шли низко, час с небольшим. Под крылом тянулась земля, с которой сходил снег: рыжие поля в проталинах, чёрные перелески, разлившиеся речки, что в эту пору становятся вдвое шире и стоят бурые, неся ледяную крошку. Дороги развезло, и по ним почти не двигались — распутица держала на земле не только нас. Война под крылом затихла, ушла под воду вместе с дорогами, и должна была подняться снова, когда просохнет.

Новый аэродром открылся за лесом, у железной дороги. Полоса там была длиннее нашей и суше — её, видно, готовили загодя, отсыпали и укатали. По краю стояли чужие машины, учебные, с двойным управлением, и дальше — ангар-мастерская под рубероидом, и склады, и водокачка у путей. Тыл. Я прошёл над полосой, оценил ветер по дыму из трубы мастерской и завёл звено на посадку.

Семёрка коснулась длинной сухой полосы, и под колёсами не зачавкало, как чавкало всю распутицу, а зашуршало твёрдо. Я зарулил на указанную стоянку, заглушил мотор и сидел секунду в наставшей тишине, слушая, как остывает, потрескивая, металл. Зима кончилась. Где-то впереди начиналось другое, но это было впереди.

Прокопенко прилетел не со мной — технари добирались полуторками и обещались к ночи. Семёрку я оставил под чужим присмотром, чего не делал давно, и пошёл искать, где разместили эскадрилью.

Полк, может быть, выводили в тыл, чтоб дать ему дух. Но дух набирают, чтоб снова отдать, и я это знал, идя по чужому полю к чужим землянкам.

Глава 28

В тылу было тихо, и от этой тишины первые дни не спалось.

Не то чтобы совсем без звука. Над полем с утра до сумерек ходили учебные машины соседнего полка, кружили над полосой, заходили, уходили на второй круг, и моторы их звучали ровно, по-учебному, без злости. К этому гулу ухо привыкло за день. Не привыкало другое: что за этим гулом не стояло ничего. Машины кружили и садились, кружили и садились, и никто не уходил за линию, и никто не считал на возврате, сошлось или нет. Гул был, а войны за ним не было. И вот к этому отсутствию я первые ночи не мог приладиться: лежал на нарах в чужой землянке, сухой и тёплой, и слушал тишину за гулом, и ждал в ней того, чего здесь не было.

Двадцать шестого и двадцать седьмого обживались. Эскадрилью развели по землянкам, выдали матрацы, набитые свежей соломой, и эта солома пахла не войной, а летом, и от запаха было не по себе. Кравцов собрал списки заново, разнёс, кому куда, проверил, чтоб у каждого было место. Из тыла обещали пополнение — молодых, прямо из училищ, ускоренного выпуска, — но они должны были подойти позже, и пока эскадрилья стояла как стояла, со своими, с зимними.

Полк выводили на переформирование. Это значило: примут людей, дадут отдохнуть, обучат на новых машинах и отдадут обратно. Дух набирают, чтоб снова отдать. Я знал это и в первый вечер на новом месте, и эта тишина меня не обманывала. Но пока вокруг было тихо, и можно было два-три дня прожить так, будто тишина — это и есть то, ради чего стоят аэродромы.

Двадцать восьмого Прокопенко обошёл семёрку на новой стоянке.

Стоянка тут была ровная — отсыпанный, укатанный грунт, без той ямы под деревом, в которой зимой стояла левая лыжа и которую приходилось подкладывать, чтоб машина не кренилась. Семёрка стояла прямо, на колёсах, на твёрдом, и под крылом не нужно было ничего подводить. Прокопенко прошёл вдоль неё своим обходом, как ходил каждое утро всю войну, трогая ладонью обшивку сверху вниз, тем движением, каким зимой снимал иней. Инея