Черный шелк с фиолетовым глазом исчез в пене.

Пустота.

Только волны, смыкающиеся над могилой.

И тишина.

Даже шторм, казалось, притих, уважая величие смерти.

— Все… — голос Ван Дорна. Наемник снял шапку. — Хороший был корабль. Хоть и ржавый.

Стерлинг возился с ящиком на коленях.

Осциллограф на батарейках. Экранчик размером с пачку сигарет.

— Не все, — американец поднял голову. Зубы стучали, но глаза сияли. — Смотрите сюда.

Леманский подполз ближе.

Зеленая линия на экране.

Она не была прямой.

Она пульсировала.

Ритмично. Четко. Стабильно.

Пик. Пик. Пик.

— Сигнал, — выдохнул Стерлинг. — Телеметрия.

Орбита достигнута.

Солнечные панели раскрыты.

Системы в норме.

Он там.

Над нами. Над тучами. Над эсминцем. Над Кремлем и Белым домом.

Алина подняла голову к небу.

Там не было видно звезд. Только низкие, свинцовые облака.

Но она знала.

Теперь там есть новая звезда.

Звезда, которую нельзя сбить, нельзя заглушить, нельзя арестовать.

— Мы утонули, — сказал Леманский, глядя на зеленую синусоиду. — Но мы победили.

Титан мертв.

Да здравствует Голос.

Луч прожектора с «Беспощадного» ударил в плот.

Ослепительный свет.

С эсминца спускали катер. Теперь не десантный. Спасательный.

Империя шла подбирать выживших.

Плен? Суд? Сибирь?

Леманский усмехнулся.

Это уже не имело значения.

Главное сделано.

Стекло вставлено в оправу неба.

Он обнял Алину. Положил руку на плечо Степану.

— Улыбайтесь, — тихо сказал он. — Нас снимают.

Пусть видят, что мы не плачем.

Катер шел к ним.

Над Северным морем занимался рассвет. Серый, холодный, безнадежный.

Или — первый рассвет новой эры.

Зависит от того, через какое стекло смотреть.

Глава 20

Трап, по которому поднимали пленных, был скользким от мазута. Ноги скользили, руки — в наручниках?

Нет.

Капитан Волков не надел на них наручники. Уважение воина к воину, даже если они по разные стороны баррикад.

Или просто понимание: бежать с палубы военного корабля посреди океана некуда, кроме как на дно.

Леманского, Алину и Степана (которого несли двое матросов на носилках) провели не в карцер. Не в трюм.

Их провели в кают-компанию.

Святая святых советского эсминца. Портрет Ленина на переборке, полированный стол, привинченные к полу стулья, запах полироли и дешевого табака.

За столом сидел Волков.

Без фуражки. Китель расстегнут. Лицо серое от усталости, под глазами — черные круги. Он не спал двое суток, охотясь за «Титаном».

Перед ним — стакан чая в мельхиоровом подстаканнике. И пачка «Казбека».

Рядом — еще один офицер. В штатском. Серый костюм, серое лицо, серые глаза. КГБ. Особист.

— Садитесь, — Волков кивнул на стулья. Голос хриплый, лишенный металла, который звучал по радио. — Чай будете? С сахаром. Лимона нет.

Леманский сел. Плащ мокрый, с него текла вода, образуя лужу на ковровой дорожке.

Алина опустилась рядом. Ее трясло от холода, но она держала спину прямо, как королева в изгнании.

Степана положили на диван у стены. Судовой врач уже обработал его ногу и вколол морфий. Телохранитель дремал, но рука инстинктивно искала автомат, которого не было.

— Спасибо, — Леманский взял стакан.

Горячее стекло обожгло пальцы. Тепло. Первое тепло за последние часы.

Он сделал глоток. Сладкий, крепкий, настоящий.

Вкус дома. Вкус тюрьмы.

— Итак, — Волков закурил, выпустив струю дыма в потолок. — «Титан» затонул. Ракета ушла. Спутник на орбите.

Вы победили, Леманский.

Тактически.

Но стратегически… вы здесь. На борту советского военного корабля.

А это значит — на территории СССР.

Поздравляю с возвращением на Родину.

Особист в сером усмехнулся. Тонко, одними губами.

— Родина заждалась, Владимир Игоревич.

Три года мы вас искали. А вы сами пришли в руки.

Статья 64. Измена Родине. Расстрел.

Но учитывая ваши таланты… может быть, шарашка. Лет на двадцать. Будете строить ракеты для нас, а не для пиратов.

Леманский поставил стакан.

Звон стекла о металл подстаканника прозвучал как гонг.

— Я не вернулся, гражданин майор.

Я — потерпевший кораблекрушение, которого подобрали в нейтральных водах.

По морскому праву вы обязаны доставить меня в ближайший порт.

А это не Ленинград. Это Гамбург.

— Морское право? — Особист рассмеялся. Сухой, лающий смех. — Здесь нет юристов. Здесь есть приказ.

Москва требует доставить вас. Живым или мертвым.

И мы доставим.

Волков молчал. Он смотрел в свой чай, словно искал там ответы. Ему, боевому офицеру, была противна эта возня. Он уважал врага, который пустил ракету под огнем. Но приказ есть приказ.

Леманский наклонился вперед.

— Майор. Вы забыли одну деталь.

Спутник.

Он там. Висит над экватором.

И он работает.

Вы думаете, это просто радио? Нет.

Это система «Мертвая рука».

Если я не выйду на связь через двенадцать часов… или если мой пульс остановится…

Компьютер спутника начнет трансляцию.

Не стихов Пастернака.

— А чего? — Особист прищурился. — Джаза?

— Архивов, — Леманский блефовал. Красиво, нагло, как в покере. У него не было архивов. Только стихи и вера. Но КГБ боится бумаги больше, чем бомб. — Счетов. Имен агентов в Европе. Схем финансирования компартий Запада. Всего того, что я вывез в голове три года назад.

И самое главное…

Он сделал паузу.

— Координат ваших ракетных шахт, которые я, как главный инженер КБ, знал наизусть.

Вся эта информация польется в эфир. На весь мир.

Вы готовы к такому скандалу, майор?

Хрущев вам спасибо не скажет.

Тишина в каюте стала плотной, как вата.

Особист перестал улыбаться. Лицо окаменело.

Он знал, кто такой Леманский. Знал его уровень допуска.

Если этот безумец действительно загрузил в спутник секреты…

— Шантаж? — тихо спросил Волков.

— Страховка, капитан.

Леманский откинулся на спинку стула.

— У вас простой выбор.

Вариант А: Вы везете нас в Ленинград. Получаете орден. А через сутки СССР становится изгоем, потому что все его секреты выложены на стол. Вас расстреляют за то, что не предотвратили утечку.

Вариант Б: Вы высаживаете нас в Гамбурге. Докладываете, что «Титан» утонул со всем экипажем. Тела не найдены.

Мы исчезаем.

Секреты умирают вместе с легендой.

Спутник транслирует музыку и стихи. Никакой политики.

Все довольны.

Волков посмотрел на особиста.

Тот сидел, побелевшими пальцами сжимая край стола.

Он просчитывал риски.

Карьера против катастрофы.

Своя шкура против государственной безопасности.

— А где гарантии? — прошипел майор. — Что ты не начнешь вещать секреты из Гамбурга?

— Мое слово, — Леманский посмотрел ему в глаза. — Слово русского офицера. Пусть и бывшего.

Мне не