— Москва? — спросила она просто.

— Хуже. Космос, — хрипло усмехнулся Лев и коротко изложил суть.

Катя слушала, не перебивая, её лицо стало сосредоточенным, аналитическим.

— Значит, позовём Крутова, Баженова и скажем: «Нужно сделать невозможное», — заключила она, когда он закончил.

— Они только этого и ждут. У Крутова уже лет пять чертежи какого-то мини-ЭКГ пылятся. А Миша с ума сходит от задачи синтезировать кислород из… чего угодно. Кого на руководство?

— Лешу, — без колебаний сказал Лев. — Его Управление стратегических угроз — это и есть про выживание в экстремальных средах. Радиация, психология изоляции, стресс. Он мыслит категориями угроз и защиты. Ему и карты в руки.

Он набрал номер Леши. Тот ответил сразу, голос был бодрым, деловым — работа над реабилитацией ветеранов атомного проекта и ликвидаторов аварий его поглощала целиком.

— Алексей, брось всё. Новая задача, сверхприоритет. Зайди ко мне срочно. И позови Крутова с Баженовым.

— Что случилось? — насторожился Леша.

— Освоение космоса случилось, — сказал Лев. — И у него нет нормальной медицины. Будем делать.

Пока собиралась «тяжёлая артиллерия», Лев позвонил Андрею, попросив его тоже подойти. Сын, уже признанный специалист по медицинской кибернетике и клинической физиологии, был нужен как связующее звено между теорией и практикой, между земной клиникой и внеземными условиями. Через сорок минут в кабинете собрались все: Лев, Катя, Андрей, Леша, Николай Андреевич Крутов — седовласый, сутулый главный инженер с вечно воспалёнными от пайки глазами, и Михаил Анатольевич Баженов, химик-гений, чье молодое лицо в пятьдесят с лишним обманывала только тех, кто не видел его пронзительного, всё вычисляющего взгляда.

Лев без преамбул озвучил задачу Артемьева. В комнате повисло молчание, но не от растерянности — от интенсивной мыслительной работы. Первым заговорил Крутов, потирая крупные, в окалинах пальцы.

— Миниатюризация… Мониторинг в реальном времени… Передача данных… Помехи… — бормотал он, глядя в пустоту.

— ЭКГ-«сигарета»… это решаемо. Аппарат УЗИ размером с книжку… сложнее, но можно. Главная проблема — энергопотребление и теплоотвод. В скафандре конвекции нет. Перегреется — и всё.

— Замкнутый цикл, — тут же включился Баженов. — Вода, воздух, отходы. Нужны катализаторы, мембраны, биофильтры на основе водорослей или бактериальных культур. Искусственная гравитация — это к физикам. А вот фармакокинетика в невесомости… Как поведёт себя тот же антибиотик? Распределение, метаболизм, выведение… Это тёмный лес. Нужны эксперименты. Хотя бы на параболических полётах.

— Психология, — добавил Леша. Его лицо, прорезанное новыми морщинами, но спокойное, потерявшее войсковую жесткость, стало сосредоточенным. — Длительная изоляция в ограниченном объёме. Сенсорный голод. Конфликты в малой группе под сверхнапряжением. Это не лечится таблетками. Нужны протоколы психологической поддержки, отбор, тренинги. И средства экстренной седации, если что… Человек в панике в металлической банке на орбите — это катастрофа.

Андрей, слушавший, молча делал пометки в блокноте.

— Клиническая физиология, — сказал он наконец. — Наземные модели гипоксии, перегрузок, декомпрессии у нас есть. А что происходит с микроциркуляцией в условиях невесомости? Как меняется гемодинамика? Почему отекает лицо и атрофируются мышцы ног? Без понимания основ — всё лечение симптоматическое.

Лев наблюдал за ними, и тяжёлый камень в груди начал понемногу рассыпаться. Они не спрашивали «зачем?» или «возможно ли?». Они уже решали «как?». Он видел, как в глазах Крутова загорелся азарт технической задачи, как мозг Баженова лихорадочно просчитывал химические цепочки, как Леша мысленно выстраивал систему защиты человеческой психики, а Андрей искал точки приложения для своих моделей. Катя молча наливала всем чай, её взгляд скользил по лицам, оценивая ресурс каждого.

— Значит, решаем, — тихо, но твёрдо сказал Лев. — Алексей, ты — начальник нового Отдела космической медицины и биоинженерии. Общая концепция, связь с «Звёздным», психология, протоколы безопасности. Николай Андреевич — вся аппаратная часть, миниатюризация, энергетика, связь. Михаил Анатольевич — замкнутый цикл, новые материалы, фармакология. Андрей — клиническая физиология, моделирование, стыковка с диагностикой. Катя координирует ресурсы и бьёт по хвостам в Москве, если что. Я — общее руководство и решение вопросов с Артемьевым. В понедельник — первое рабочее совещание. Объект — закрытый корпус «Омега-2». Всем понятно?

Кивки, короткие «понятно», «ясно». Никакого пафоса. Профессиональная мобилизация. Они расходились, уже погружённые в свои мысли. Лев поймал взгляд Кати.

— Удивительно, — сказала она. — Опять, как в тридцать втором. Та же команда. Только задачи… подорожали.

— Не подорожали, — поправил Лев, глядя в тёмное окно, где уже зажигались первые звёзды. — Мы сами доросли. До космоса.

Июнь 1963 года встречал «Здравницу» буйством зелени и цветов. Но в закрытом монтажно-испытательном комплексе корпуса «Омега-2» царил стерильный, прохладный климат усилий и ожидания. За четыре месяца была проделана работа, которую в обычных условиях не осилили бы и за два года. Лев, обходя подготовленные к показу стенды, ловил себя на смешанном чувстве гордости и тревоги. Сегодня в «Ковчег» должен был приехать главный «заказчик» их космической медицины — первый человек, побывавший за пределами Земли. Юрий Алексеевич Гагарин.

Волновались все. Крутов, обычно невозмутимый, пятый раз проверял соединения на своём детище — портативном кардиомониторе «Пульс-КМ», действительно умещавшемся в ладони. Баженов нервно теребил пробирку с полупрозрачным гелем — прототипом сорбента для регенерации воздуха. Андрей отлаживал программный алгоритм на экране осциллографа, пытаясь добиться идеальной кривой дыхания. Даже Леша, прошедший фронт и кризис, поправлял галстук под открытым воротником рубашки.

— Все расслабьтесь, — сказал Лев, хотя самому хотелось закурить. — Мы не на партсобрании. Показываем работу. Гагарин — не начальник, он лётчик-испытатель. Ему важно, чтобы техника работала и не мешала делать дело.

Ровно в одиннадцать на территорию въехала вереница тёмно-синих «Волг-Спутник». Из первой вышел сам Гагарин — в лётной форме, с той самой ослепительной, открытой улыбкой, которая обошла весь мир. С ним были ещё несколько космонавтов первого отряда, врачи из «Звёздного» и несколько человек в штатском — явно из комитета госбезопасности. Лев вышел навстречу.

— Юрий Алексеевич, добро пожаловать в «Ковчег».

— Очень рад, Лев Борисович! — Гагарин крепко пожал руку, его взгляд сразу же, с профессиональным интересом скользнул по зданиям, по людям в белых халатах у входа. — Много слышал. Наконец-то вживую посмотрю на флагман Советской медицины.

Лев повёл группу внутрь, стараясь говорить спокойно, по делу, заглушая внутренний трепет. Вот он, живой символ. Человек, который видел Землю со стороны. И он приехал к нам. К нашей работе.

Показ начали с аппаратуры. Крутов, слегка запинаясь от волнения, но быстро набирая уверенность, демонстрировал «Пульс-КМ».

— Вес — двести грамм. Два отведения, но алгоритм позволяет выявлять семь типов аритмий. Автономная работа — восемнадцать часов. Данные можно передавать по радиоканалу или накапливать в памяти.

Гагарин взял прибор, покрутил в руках, приложил датчики к своей