Я взял оружие в руки. Тяжелое, хищное. Холодная сталь приятно легла в ладони. Я уже успел покрутить его на полигоне и даже отстрелять барабан. Гениальная в своей простоте механика: заряды заранее загонялись в каморы массивного барабана, а затем стрелок вручную проворачивал его, производя один выстрел за другим. Шесть пуль подряд. А ведь можно и не вручную… Пружину только нормальную подобрать, так барабан и сам прокручиваться станет.

По нынешним военным канонам считалось, что в горячке боя среднестатистический солдат линейной пехоты успеет сделать от силы дюжину выстрелов. Повышенный боезапас требовался разве что стрелкам из нарезных штуцеров — те били прицельно, часто и расходовали больше свинца.

Но я смотрел на этот барабан и видел будущее. Если мы дадим офицеру гладкоствольный пистолет, способный перед рукопашной сшибкой выплюнуть не одну, а шесть — или даже восемь! — пуль без перезарядки… Расклад сил на поле боя изменится катастрофически. При такой огневой плотности в упор, одна наша рота сможет в ближнем бою перемолоть вражеский батальон. А при должной выучке — и того больше.

— Вы говорите, дорого? — я поднял ружье Давыдова к свету. Металл тускло блеснул. Я провел пальцем по изящным узорам. — Вот это серебро. Вот этот литой и кованый растительный орнамент, пущенный по всему стволу… Вся эта ювелирная вязь. Она нам на войне не нужна.

Я с глухим стуком опустил оружие обратно на стол и жестко посмотрел на мастеров.

— Уберите все украшательства. Оставьте голую, рабочую сталь. И одно только это удешевит производство в разы. Мне нужно оружие для убийства врага, а не игрушка для парадов.

Я выдержал театральную, тяжелую паузу. Тишина в мастерской нарушалась лишь уютным потрескиванием дров в изразцовой печи. Я обвел внимательным, цепким взглядом сидящих по ту сторону широкого дубового стола оружейников. Семь пар глаз. Семь умов, от гибкости которых сейчас зависело будущее русской армии.

Костяк составляли свои: мой брат, Степан Иванович Стрельчин, чьи глаза горели привычным производственным азартом, Афанасий Григорьевич Вяткин — достойный сын своего отца, и сам старец Григорий, патриарх оружейного дела, взирающий на меня из-под кустистых седых бровей с немым, но уважительным ожиданием.

Еще троих привел с собой Стёпа. Двое из них выделялись сразу — аккуратно подстриженные бородки, иноземный крой суконных камзолов, бегающие, оценивающие взгляды. Голландцы. Мастера экстра-класса, перекупленные нами за сумасшедшие деньги. Суть происходящего им торопливо нашептывал на ухо штатный толмач, хотя и сам Степан, изрядно поднаторевший за время пребывания в Нидерландах, время от времени вставлял резкие, гортанные голландские фразы, поясняя технические тонкости.

— Сложность этого шедевра, — я похлопал ладонью по холодному стволу давыдовского револьверного ружья, — заключалась еще и в том, что сто тридцать лет назад, когда мастер Никита сотворил сие чудо, даже у хваленых голландцев колесцовые и кремневые замки были откровенно худыми. Капризными и хрупкими. Осечка следовала за осечкой.

Я взял со стола современный, покрытый ружейной смазкой замок и поднял его так, чтобы видели все.

— Но взгляните, что мы имеем нынче. В Туле и здесь, в Москве, на новых станках мы куем такие замки и граним такой кремень, что они не стачиваются и не дают осечки даже после сотни выстрелов подряд! А если нужда пришла — замок меняется в сборе одним движением. Любой пехотинец с замерзшими пальцами, стоя по колено в грязи, сможет сделать это за считанные секунды.

Я гнал локомотив оружейного прогресса вперед, подкидывая уголь в топку. Мне жизненно необходимы были револьверы. А в перспективе — и многозарядные винтовки барабанного типа. Пока барабанного, хотя я и понимал, что это тупиковое направление. Но ведь только до появления унитарного патрона и это хлеб.

Сводки, ложившиеся на мой стол в канцелярии, не оставляли времени на раскачку. Наша шпионская сеть, раскинувшая свои невидимые щупальца по всем европейским столицам, разрасталась пугающими темпами. Для врагов пугающими.

Шпионить на русского царя в просвещенной Европе вдруг стало не просто выгодно, но чуть ли не модно. Мы платили исправно, чистым золотом, серебром, без задержек. А главное — гарантировали абсолютное политическое убежище в случае провала. И достойную работу в России.

Благодаря дипломатической бульдожьей хватке Прозоровского мы добились экстерриториальности наших посольств и консульств. Теперь завербованному инженеру или офицеру достаточно было переступить порог русского рекрутского пункта при дипмиссии в Париже или Амстердаме — и всё. Местная тайная полиция могла лишь бессильно скрежетать зубами за забором: оттуда беглеца уже не выдавали.

И донесения этих шпионов кричали об одном: Европа просыпается. Пусть в малых, кустарных количествах — ибо наши станки им пока скопировать не удалось, — но европейские мануфактуры начали штучный выпуск нарезных штуцеров. Наше главное преимущество, конусная пуля с расширяющейся свинцовой юбкой, вгрызающейся в нарезы ствола, стремительно превращалось в секрет Полишинеля. Все при дворах делали вид, что это тайна, но на деле лучшие европейские умы уже бились над ее массовым воспроизводством.

Если мы прямо сейчас остановимся, почивая на лаврах, нас сомнут. Европейская производственная мысль гибка и изворотлива. Сегодня у них нет наших станков, а завтра они изобретут свои. В этой гонке вооружений мы обязаны всегда быть на два шага впереди. И следующим витком я видел именно многозарядное короткоствольное оружие.

Но был и Священный Грааль. То, к чему мы подбирались только сейчас, с огромной осторожностью и трепетом.

Унитарный патрон.

Я перевел взгляд на медные обрезки в углу стола. Сделать саму гильзу — из железа или мягкой меди — мы могли уже сейчас. Металлургия позволяла. На одном из уральских медеплавильных заводов хитроумного Антуфьева, в режиме строжайшей секретности, уже работало экспериментальное производство. Они тянули гильзы. Мало, с браком, но тянули!

Камнем преткновения оставался капсюль.

Как человек военный из другого времени, я досконально, до винтика знал механику процесса: боек бьет в капсюль, искра воспламеняет основной пороховой заряд внутри герметичной гильзы, пуля идет по нарезам. Все гениально и просто. Но что именно должно лежать в этом капсюле? Какое вещество должно детонировать от простого удара металла о металл?

Это стало главной, кровоточащей задачей для наших химиков. К своему огромному стыду, из прошлой жизни я вынес лишь одно обрывочное знание: первые капсюли делались на основе ртути. «Гремучая ртуть» — так, кажется, это называлось. Неживая, химически измененная ртуть. Это всё, что я смог им выдать.

Теперь алхимики и ученые мужи сутками не вылезали из лабораторий, травясь парами и рискуя взлететь