Лев положил трубку. Он смотрел на газету, лежащую на столе, и понимал: Марков, проиграв в открытом научном противостоянии, нашёл новую щель в их броне. Он бил в сердце. В ту самую больную точку, которую Лев иногда ощущал в себе: а не становимся ли мы действительно технократами? Не теряем ли человеческое в погоне за эффективностью? Теперь этот вопрос, заданный зло и публично, висел в воздухе. И ответить на него предстояло не цифрами, а словами. Самыми важными словами в его жизни.

Кабинет Льва в последнюю неделю октября 1956 года больше походил на штаб перед решающим сражением. За столом собрался «генштаб» «Ковчега»: Лев, Катя, Жданов, Мясников, Сашка, Леша. Воздух был густ от табачного дыма и напряжения.

Жданов, попыхивая трубкой, говорил размеренно, академично:

— Отвечать нужно на языке высоких принципов. Гуманизм эффективности. Каждое наше устройство, каждый полимерный пакет — это акт освобождения врача от рутины, дающий ему больше времени на самого пациента. Акцент на качестве, а не на количестве конвейера.

Мясников, чья энергичная натура не терпела долгих раскачек, вскипел:

— Цифрами! Я ему на цифрах докажу, что его «искусство у постели» стоит стране тысяч жизней ежегодно! Сколько умерло от неправильно поставленного диагноза пневмонии? От пропущенного инфаркта? Наши методы, наши аппараты — они снимают эту ошибку! Это и есть высший гуманизм — не позволить врачу ошибиться из-за незнания!

Катя, как всегда, была холодным аналитиком:

— Цифры — хорошо. Но Марков играет на эмоциях. Нам нужно подключить живые голоса. Не наши. Пациентов. Реальные истории. Шахтёр Виктор с протезом. Та девочка, которую спас Бакулев. Солдат, который ходит благодаря аппарату Юдина. Пусть говорят они. Пусть скажут, что для них важнее — «душевная беседа» или возвращённая возможность жить.

Леша, сидевший вполоборота к окну, произнёс тихо, но так, что все замолчали:

— Нужно говорить не только о результате. О боли. О той боли, которую эти технологии снимают. О достоинстве, которое они возвращают. Марков говорит об «отчуждении». А мы должны говорить о возвращении. Возвращении человека — к труду, к семье, к самому себе. Наш аргумент — не экономический, а экзистенциальный.

Лев слушал всех, обводя взглядом знакомые, дорогие лица. Катя с её железной логикой. Мясников с его огненной верой. Леша, нашедший в своей травме источник силы для понимания чужой. И Жданов, мудрый стратег, и Сашка, готовый организовать любой тыл.

— Все правы, — наконец сказал он. — Но мы должны говорить не защищаясь, а наступая. Так, чтобы после наших слов сама постановка вопроса Маркова выглядела бы кощунственной. Наш тезис должен быть таким: истинный гуманизм — это знание, помноженное на сострадание и воплощённое в технологию. Без знания сострадание слепо. Без технологии — беспомощно. Мы не заменяем сердце врача аппаратом. Мы даём сердцу врача новые, более точные инструменты. Чтобы видеть невидимое. Слышать неслышимое. И действовать — безошибочно. Мы вооружаем милосердие. И в этом наша миссия.

В кабинете повисла тишина, в которой чувствовалось одобрение.

— Сильно, — кивнул Жданов. — Философски. Но нужна конкретика. Примеры. Твоя речь, Лев, будет ключевой.

Параллельно, в другом мире «Ковчега», шла своя жизнь. В общежитии для студентов-медиков Андрей и Наташа Морозова готовились к экзамену по патологической физиологии (все студенты жили в общежитие, не смотря на статус родителей, это учило их самостоятельности). На столе между ними лежала та самая «Правда».

— Мой папа говорит, что Марков — карьерист и сволочь, — сказала Наташа, отодвигая учебник. — Но… знаешь, он тут задел что-то важное. Не превращаемся ли мы, будущие врачи, действительно в техников от медицины? В операторов аппаратуры? Где тут место для… ну, не знаю, для искусства?

Андрей, который только что с упоением объяснял ей патогенез шока, помолчал. Он вспомнил операционную. Холодный блеск инструментов. И тёплые, живые глаза отца, смотрящие на него с одобрением. И спокойный, вселяющий уверенность голос Юдина.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Мы становимся не техниками. Архитекторами. Техник чинит поломку. Архитектор её предотвращает. Или создаёт такие условия, где она невозможна. Чтобы быть архитектором здоровья, нужны и глубочайшие знания, и самые совершенные инструменты. Без одного — второе слепо. А Марков… он просто защищает мир, в котором архитектором был он. А мир изменился.

Наташа посмотрела на него задумчиво, потом улыбнулась.

— Ты говоришь, как твой отец.

— Надеюсь, — просто ответил Андрей.

Вечером того же дня Лев и Сашка, возвращаясь с совещания на стройплощадке нового корпуса, случайно столкнулись с Андреем и Наташей. Они шли из библиотеки, под руку, смеясь над чем-то своим, молодому, недоступному. Увидев отцов, смутились, разомкнули руки.

— Пап… дядя Саша… — пробормотал Андрей.

— Здрасьте, — кивнула Наташа, пряча глаза.

— Что, прогуливаетесь? — с притворной суровостью спросил Сашка, но в его глазах прыгали весёлые чертики.

— Учились, — честно сказал Андрей.

— Ну, учитесь, учитесь, — буркнул Лев, чувствуя странную неловкость. Он видел, как Наташа смотрела на Андрея. И как Андрей, краснея, пытался быть серьёзным. — Не засиживайтесь.

— Хорошо, — хором ответили они и, снова переглянувшись, почти побежали прочь.

Сашка, проводив их взглядом, хитро ухмыльнулся, ткнул Льва локтем в бок.

— Ну что, Лёва, породнимся, выходит? Мой цветочек — твой будущий зять, а?

Лев покачал головой, но углы его губ дрогнули.

— Только бы они были счастливы, Саш. И чтобы вся эта наша борьба, все эти Марковы и съезды… чтобы всё это было ради их будущего. А не только ради принципов и технологий.

— А оно и есть ради них, — просто сказал Сашка. — Всё ради них.

* * *

Большой зал Дома учёных в Москве был переполнен. В партере и на балконах — свет советской терапевтической школы. Белые халаты, темные костюмы, внимательные, оценивающие лица. В президиуме — серьёзные, пожилые люди. Воздух гудел от приглушённых разговоров.

Доклад профессора Маркова был виртуозен. Он говорил гладко, эмоционально, с пафосом старомодного ритора. Он говорил о «холоде цифр», который вымораживает душу из медицины. Об «отчуждении», когда пациент становится объектом, а не страдающим человеком. О риске, когда «лечат анализы, а не больного». Он цитировал классиков — Боткина, Захарьина.

Он вызывал ностальгию по уютному кабинету земского врача, по простому стетоскопу и проницательному взгляду. Аплодисменты, которыми встретили окончание его речи, были долгими и тёплыми, особенно со стороны консервативной, старшей части зала.

Лев, сидевший в первом ряду делегации «Ковчега», чувствовал, как напрягаются мышцы его спины. Марков бил точно.

Первым на трибуну для ответа поднялся Жданов. Спокойный, академичный, безупречный. Он говорил об эволюции медицинского