Офицеры — мои бывшие ученики — кивали. Они понимали. Они были технократами новой волны, для них точность стала религией.

Но настоящая битва ждала меня не здесь, среди единомышленников, а в ставке.

* * *

Совет у Каменского собрал весь «цвет» старой гвардии. Золото эполет слепило глаза, от запаха пудры и одеколона першило в горле. Генералы сидели за длинным столом, как на портрете в галерее — важные, надутые, уверенные в своей непогрешимости.

И я, в своем скромном полковничьем мундире, с папкой «Устава телеграфной службы» под мышкой.

— Итак, господа, — проскрипел Каменский, восседавший во главе стола. — Полковник Воронцов утверждает, что нам нужна новая иерархия. Что без его «волшебных таблиц» и особых полномочий для его «телеграфистов» мы проиграем войну еще до первого выстрела.

Генерал Беннигсен, сухощавый и желчный, тот самый, который в моей истории участвовал в заговоре против императора Павла I, брезгливо фыркнул.

— Полноте, Михаил Федорович. Мы воевали при Аустерлице, мы били турок. И как-то обходились без шифрованных таблиц, которые меняются каждый день, как перчатки у кокотки. Зачем усложнять? Зачем давать власть каким-то мальчишкам с проволокой?

— Потому что при Аустерлице мы проиграли, — жестко ответил я, не дожидаясь разрешения. — И проиграли, в том числе, из-за потери управления.

Зал загудел. Сказать такое в лицо ветеранам было наглостью.

— Вы забываетесь, полковник! — рявкнул тучный генерал с багровым лицом. — Вы хотите сказать, что я, командующий корпусом, должен спрашивать разрешения у лейтенанта, чтобы отправить донесение⁈

— Вы должны передать донесение по форме, Ваше Превосходительство, — спокойно парировал я. — В зашифрованном виде. И если оператор скажет, что линия перегружена приоритетным сообщением из Ставки, вы будете ждать. Потому что иначе ваше донесение превратится в шум, который заглушит приказ об атаке для всей армии.

— Это возмутительно! — генерал ударил кулаком по столу. — Это подрыв единоначалия! Я требую, чтобы телеграф при моем штабе подчинялся мне! И только мне!

Я повернулся к Каменскому. Старый фельдмаршал наблюдал за перепалкой с прищуром, словно ястреб, следящий за схваткой мышей.

— Иван Михайлович, — обратился я к багровому генералу, но глядя на Каменского. — Представьте, что французы, взяли в плен нашего связиста, под пытками обучились азам телеграфии и потом подключились к проводу. Это несложно, поверьте инженеру. Если мы будем передавать тексты открыто, или использовать один и тот же шифр годами, как это принято в дипломатии… Наполеон будет читать ваши приказы раньше, чем их получат ваши полки.

Я вытащил из папки лист с перехватом.

— Вот. Это мы перехватили на учениях в прошлый вторник. Депеша генерала Н. о передислокации обоза. Открытым текстом. Если бы это была война, обоз уже горел бы, атакованный легкой кавалерией врага.

Иван Михайлович побагровел еще сильнее, узнав, видимо, свою депешу.

— Шифры, плавающие ключи… — продолжил я, повышая голос, чтобы перекрыть ропот. — Это не прихоть. Это броня. Вы же не идете в бой без артиллерии? Так почему вы хотите идти в бой голыми в информационном смысле?

— Но иерархия! — не унимался Беннигсен. — Вы создаете государство в государстве! Ваш Штаб Связи в Москве становится каким-то спрутом!

— Штаб Связи — это нервный узел, — отрезал я. — И он должен быть один. Если каждый корпус начнет тянуть свои провода и придумывать свои правила, у нас будет не сеть, а клубок змей, кусающих друг друга за хвосты.

Каменский медленно поднялся. Шум мгновенно стих.

— Довольно, — его голос был сухим и ломким, как старый пергамент, но в нем звучала сталь. — Я выслушал вас, господа. Вы говорите о чести, о старых порядках. Воронцов говорит о победе.

Он взял мою папку с Уставом.

— Я подписал этот документ не глядя в прошлый раз. Теперь я изучил его. И я подписываю его снова. Навечно.

Он обвел тяжелым взглядом притихших генералов.

— С сего дня Устав телеграфной службы имеет силу закона. Любая попытка обойти то, что изложено в этой папке, надавить на оператора, передать открытое сообщение о передвижении войск будет расцениваться как предательство. И караться соответственно.

Фельдмаршал швырнул папку на середину стола.

— Воронцов прав. Проволоке плевать на ваши титулы и эполеты. Ей важен только сигнал. И этот сигнал должен быть четким, быстрым и тайным.

Он повернулся ко мне.

— Действуйте, полковник. Ваш Штаб Связи получает приоритетный статус. Подбирайте людей, расставляйте их. И если кто-то… — он выразительно посмотрел на Беннигсена, — будет мешать работе вашим начинаниям, докладывайте мне лично. По телеграфу. Шифром «Зенит».

* * *

Вернувшись на Волхонку, я чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем. Но времени на отдых не было. Машина закрутилась.

Я собрал всех начальников смен в операционном зале.

— Господа, — сказал я, глядя на молодые, умные лица. — Утвердил. Мы получили карт-бланш. Теперь вы — не просто придаток к армии. Вы — ее глаза и уши.

Я развернул перед ними схему новых шифров.

— С завтрашнего утра переходим на систему «Кольцо». Каждая станция, каждый полк получает свой уникальный позывной и свой пакет ключей. Ключи меняем в полдень. Опоздание на минуту — доклад в особый отдел.

В зале повисла тишина. Они понимали ответственность. Одно дело — играть в «точки-тире» на учениях, другое — знать, что за ошибку могут расстрелять.

— И еще, — добавил я жестко. — Мы вводим протокол «Свой-Чужой». Каждая депеша подтверждается обратным эхом с подписью. Если подпись не сходится — связь рвем, на линию выходит егерская команда для поиска подключения. Враг хитер, но мы должны быть хитрее.

Работа закипела. Штаб превратился в улей. Мы рассылали курьеров с запечатанными пакетами шифров. Мы тестировали линии, нагружая их учебными тревогами. Мы выстраивали ту самую вертикаль, которая должна была удержать империю, когда на нее обрушится удар Великой Армии.

В один из вечеров Николай подошел ко мне с чашкой остывшего чая.

— Знаешь, Егор Андреевич, — тихо сказал он, глядя на работающих операторов. — Они там, в штабах, нас ненавидят.

— Знаю, Коля, — я потер виски. — Но когда придет Наполеон, они будут на нас молиться.