* * *

Две недели пролетели как одна затяжная пушечная очередь. После вскрытия нарыва в особняке Берга и мрачных откровений в подвалах Тайной канцелярии, возвращение к рутине казалось почти курортом. Если, конечно, курортом можно назвать бесконечные мотания между Подольском и Москвой, ругань с поставщиками кислоты и ночные бдения над картами.

И вот, наконец, долгожданный сигнал.

Я сидел в своем штабе в здании училища, проверяя сводки по отгрузке изоляторов, когда аппарат на столе ожил.

Щелк-щелк-щелк…

«Почерк» был знакомый. Четкий, чуть сбивчивый от волнения, но уверенный. Коля Федоров.

«Смоленск. Линия замкнута. Ждём теста».

Я выдохнул, откладывая перо. Вот оно. Западный рубеж. Ворота в Европу, которые через год станут воротами в ад, теперь были на расстоянии одного нажатия ключа.

— Захар! — крикнул я в коридор. — Готовь экипаж! Едем в ставку к Каменскому!

* * *

Старый фельдмаршал, несмотря на почтенный возраст и подагру, о которой шептались адъютанты, в Москве бывал наездами, предпочитая держать руку на пульсе ближе к западным границам. Но сейчас, ради демонстрации «чуда техники», он прибыл в Первопрестольную и занял особняк на Тверской.

Когда мы вошли в залу, превращенную в оперативный штаб, атмосфера там царила, мягко говоря, скептическая. Генералы в золотых эполетах, полковники с наполеоновскими (ирония судьбы!) амбициями — все они смотрели на скромный деревянный ящик с проводами, установленный на лакированном столе красного дерева, как на ярмарочную обезьянку.

— Ну-с, полковник, — проскрипел Каменский, не поднимаясь из кресла. Он вертел в руках табакерку, и взгляд его был колючим. — Докладывают, что вы дотянули свою паутину до самого Смоленска.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство. Линия Москва-Смоленск готова к эксплуатации.

— Готова… — протянул один из генералов, тучный мужчина с бакенбардами, кажется, из интендантства. — На бумаге всё гладко. А на деле, голубей пускать не придется?

По залу прошел смешок. Я лишь чуть улыбнулся уголками губ. Смейтесь, господа. Смейтесь.

— Разрешите приступить к демонстрации? — спросил я, игнорируя шпильку.

Каменский махнул рукой:

— Валяйте. Только без фокусов, Воронцов. В прошлый раз с шифровками было эффектно, но сегодня у меня настроение не для ребусов.

Я подошел к аппарату. За ключом сидел мой лучший ученик из московского набора, поручик Ветров. Он побледнел, увидев столько начальства, но руки держал на столе спокойно.

— Поручик, — сказал я негромко. — Вызовите Смоленск. Запросите погоду и… скажем, меню сегодняшнего обеда в офицерском собрании.

Генералы переглянулись. Меню? Серьезно?

Ветров начал отбивать ритм.

Щелк-щелк-щелк… Щелк-щелк…

Звук в тишине огромной залы, украшенной лепниной и портретами императоров, казался чужеродным, механическим.

— И долго ждать? — нетерпеливо спросил тучный генерал. — Пока ваш сигнал доскачет…

Договорить он не успел.

Аппарат ожил. Лента поползла с такой скоростью, словно ее тянули с того конца.

Щелк-щелк-щелк…

Ветров, кусая губу, начал записывать расшифровку на бланке. Уже через минуту он оторвал листок и с идеальной выправкой протянул его мне.

Я пробежал глазами текст и не сдержал усмешки. Коля… В этом был весь Николай Федоров.

— Ваше Высокопревосходительство, — я подошел к Каменскому. — Ответ из Смоленска получен.

— Читайте вслух, — приказал фельдмаршал.

Я выпрямился и громко, с расстановкой, зачитал:

— «Смоленск на связи. Небо хмурое, ветер северо-западный, умеренный, с порывами, срывает треуголки. В меню офицерского собрания: щи суточные из квашеной капусты, каша гречневая с грибами, котлеты пожарские (слегка пересоленные, повар влюблен), кисель клюквенный. Командир гарнизона просит уточнить: правда ли, что в Москве расстегаи с визигой подорожали, или врут злые языки?»

Тишина повисла такая, что было слышно, как в камине трещит полено.

Генерал с бакенбардами побагровел.

— Это… это что за балаган⁈ Какие котлеты⁈ Какие расстегаи⁈ Мы тут стратегические вопросы решаем, а вы…

— Это, Ваше Превосходительство, — перебил я его, и мой голос эхом отразился от высокого потолка, — и есть стратегическая информация. Вы только что узнали, какая сейчас погода в четырехстах верстах отсюда. Вы узнали, что гарнизон сыт. Вы узнали моральный дух — шутят, значит, не паникуют. И всё это заняло ровно две минуты.

Каменский вдруг крякнул. Потом его плечи затряслись, и он рассмеялся — сухим, скрипучим, старческим смехом.

— Пересоленные котлеты… — выдавил он, вытирая слезу. — Ай да Воронцов! Ай да сукин сын!

Он повернулся к покрасневшему интенданту.

— А вы, генерал, чего насупились? Вы бы так быстро о подвозе фуража докладывали, как этот ящик про котлеты строчит!

Фельдмаршал встал, опираясь на трость, и подошел к столу с аппаратом. Он потрогал латунный ключ, словно проверяя его на прочность.

— Значит, до Смоленска? — спросил он уже серьезно.

— Так точно. И дальше, к границе. Парни Еропкина уже тянут ветку к Вильно.

— А обратно? — Каменский хитро прищурился. — Могу я этому шутнику в Смоленске ответить?

— Разумеется.

— Тогда пишите, поручик. — Фельдмаршал выпрямился во весь рост. — «Расстегаи не подорожали, но если будете плохо следить за линией — будете жрать одни сухари. Повару передать: еще раз котлеты пересолит — пойдет в пехоту. Каменский».

Ветров, едва сдерживая улыбку, начал отбивать сообщение.

Когда лента уползла в аппарат, Каменский повернулся ко мне. В его глазах больше не было смеха. Там была сталь.

— Спасибо, полковник. Сегодня вы доказали, что деньги казны не ушли в песок. Это… — он кивнул на аппарат, — это посильнее «Фауста» Гёте будет.

Он обвел взглядом притихших генералов.

— Всем запомнить этот день. Сегодня Россия стала меньше. В хорошем смысле. Теперь Смоленск — это не «где-то там, за лесами», а вот он, на расстоянии вытянутой руки.

— Разрешите идти, Ваше Высокопревосходительство? — спросил я. — У меня еще дела в Подольске.

— Ступайте, Воронцов. И… передайте вашему Федорову в Смоленске. Пусть бережет себя. Толковые шутники нам нужны.

Я вышел из особняка на Тверскую, вдохнул свежий морозный московский воздух. Снег под ногами скрипел, как телеграфная лента.

Всё работало. Система дышала. Мы начали связывать страну нервами из меди и гуттаперчи.

Глава 22

Успех с телеграфом был опьяняющим, как глоток холодного шампанского. Но похмелье наступило мгновенно. Стоило мне вернуться в душные кабинеты на Тверской, как эйфория от «пересоленных котлет» улетучилась. Перед нами лежала папка с грифом, который я сам мысленно нарисовал красными чернилами.

Папка Берга. Химия.

Мы с Иваном Дмитриевичем сидели в малом кабинете, превращенном в сейф. На столе лежал лист с