— А деньги из госпитальных сумм или из пожертвований вам разве не выделяют? — невинно поинтересовался я.

— А как же — выделяют. Есть у нас койки на казённом иждивении, — честно ответил дядя, — да только вашему нужен особый уход: сиделка, лекарства…

Он непонимающе уставился на меня.

— Сударь… я, может, вас неверно понял?

— Да всё верно, — вздыхаю я. — Сколько скажете — вперёд заплачу.

По итогу развели меня на десятку серебром. Но это на ближайший месяц. Сказали, если помрёт раньше или, наоборот, оклемается, — лишнее вернут.

К тому же ещё и в полицию идти надо: паспорт ему выписывать. Дело нехитрое и быстрое, но сам я не могу — печать нужна. И в больнице держать больного без паспорта тоже нельзя, порядок такой. Бюрократия — она и в XIX веке бюрократия.

— Интересно, сегодня бумагу вообще выправят? — вслух пробормотал я.

— Паспортные книги выдаются ежедневно, сударь, — услышал я знакомый голос за спиной, а мордень доктора в ту же секунду расплылась в умильной улыбке.

Глава 24

Глава 24

Это была та самая вчерашняя моралистка. Ни гневного пыла, ни язвительности девица не растеряла — как, впрочем, и своей красоты.

Узкое платье до щиколоток — весьма смелое по нынешним меркам — открывало взору аккуратные туфельки на ремешке; вырез лодочкой едва оголял небольшую грудь, а на голове красовалась шляпка-капот с широкими атласными лентами.

Ах да, ещё перчатки. Без них местные дамы, кажется, даже в баню не ходят.

— Это вы, господин живодёр! Пришли на своё злодейство посмотреть? — спросила она с усмешкой.

— Что ты говоришь, Аннушка? — ахнул доктор, который, получив червонец, сразу проникся ко мне благоговением. — Господин Голозадов заботится о своих крестьянах, за лечение платит…

— Голозадов? — переспросила Анна и вдруг расхохоталась.

Смех у неё был сухой, издевательский.

В тот момент она стала мне откровенно омерзительна.

«Проклятый доктор», — злюсь я на то, что тот выдал тайну моей фамилии… Хотя чего я ждал? Оформлял ведь сюда нового крепостного официально, со всеми бумагами.

Ладно, бог с ней…

Где тут у них полицейский участок? Метров триста по улице, если память не врёт. Лёшка, ещё гимназистом, там бывал пару раз. Тимоха, уловив моё скверное настроение, шёл позади и помалкивал.

Я уже продышался, почти успокоился… и тут — бац! — на меня налетает свинья. Не поросёнок, а натуральный здоровенный хряк! А за ним несётся не менее здоровенный мужик в кожаном фартуке и с тесаком в руке.

Тьфу ты, губернская столица, а по улицам свиньи шастают, как у себя по двору! Видимо, хряк от мясника удрал. Хотя, если уж на то пошло — от такого детины и мне, дворянину, незазорно сбежать. Я про мясника говорю. Но и хряк был не промах — килограммов сто в нём точно. И настроение у него, судя по визгу, было решительное.

Вдруг я услышал громкий хохот. У самого края мостовой, прямо перед лавкой, откуда, судя по запаху, и сбежал хряк, стояли четверо повес, в которых мой опытный взор сразу угадал благородных особ. Позади них виднелась вывеска с облезлым быком, а у порога валялась перевёрнутая кадка — то ли хряк снёс, то ли незадачливый мясник в запарке опрокинул.

— Слушай, а ведь это тот тип, который Аннушку нашу огорчил, — вдруг заметил меня один из них и невежливо ткнул пальцем.

Тёмные, раскосые глаза в этом смуглом черноволосом парнишке выдавали татарскую кровь. Впрочем, скорее всего, смесь татарина с русским — типичный поволжский коктейль.

Чёртова Аннушка… И тут проходу не даёт.

Сделал вид, что не заметил хамства и попытался пойти подальше, но помешала свинья, сражающаяся за свою жизнь. Она буром попёрла на меня, надеясь проскочить мимо и дать дёру дальше по мостовой. Я сумел уклониться, а вот Тимоха, сонно шедший за барином — то есть за мной, — не успел. Хряк снёс его, как локомотив.

Малолетние скоты — а парни почти все моего возраста или младше — воспользовались тем, что я остановился, ожидая, пока поднимется Тимоха, и начали окружать меня. Совсем очешуели?

Но я уже не тот забитый паренёк, каким был когда-то и который всеми силами старался избежать дуэли. В этом мире я успел пообтесаться. Поэтому гостей встретил гневным взглядом и холодным молчанием.

Увидев такое дело, Тимоха испуганно затих, перестав жаловаться на ногу, которую повредил при падении, и молча занял место за моей спиной.

«Ясно, что защитник из него ещё тот, но хоть незаметно со спины никто не нападёт — и то хлеб», — мелькнуло у меня в голове.

Хотя… чего это я о людях стал хорошо думать? Спрятался он за меня, подлец! Тимохина храбрость может соперничать разве что с его благородством — нет ни того, ни другого.

— Ты кто такой, говорливый? — процедил я, стараясь выглядеть грозно и опасно.

Судя по одежде и корзинкам в руках, компашка явно собралась на пикник. Все одеты по-дорожному, есть и поклажа, и скатки, и даже торт в круглой картонной коробке.

— А ты кто такой?.. Впрочем, я знаю: любитель поиздеваться над беззащитными! — выдало это дитя татарских кровей. Меня он вовсе не испугался, а наоборот — распушил хвост.

— А вы, я так понял, любители вчетвером на одного? Ну что ж — смело… Так есть у труса фамилия? — напираю я.

Стараюсь его вывести из себя, ведь если дело дойдёт до дуэли, то куда выгоднее дождаться вызова, чем самому начинать. Знаем, проходили.

— Гостев Илья Константинович… — несколько озадаченно промычал тёмноволосый.

— Гость? Хм. Незваный гость хуже татарина, — намекнул я на его нерусские корни.

— Извольте представиться. Как ваша фамилия? — парень стал судорожно стаскивать с руки белую перчатку.

— Для тебя я — Алексей Алексеевич. Так что ты там сказал про какую-то Аннушку?

— Прошу вас, сударь, назвать фамилию, — набычился Илья, а его товарищи дружно подступили ближе.

— Господин Голоза-а-адо-о-ов! Господин Голаза-а-адов! — вдруг раздается крик, и из больничной ограды вылетает Аннушка.

— Как-как? — все четверо парней зашлись в смехе.

И смеялись, надо сказать, совершенно искренне, даже тот наглец, что минуту назад бычился. Боевой запал у них моментально сменился весельем. А вот я, напротив, стал наливаться гневом.

— Простите меня, сударь! Мне ваш крепостной