Резкий стук в дверь прервал размышления.

— Войдите!

Сияя как начищенный пятак, на пороге возник свежевыбритый Орлов.

— Ваше Сиятельство! — гаркнул он, лучась весельем. — Чего хмурым сычом глядите? Сон дурной, или под венец идти боязно?

Он заговорщицки подмигнул:

— Генерал, брось! Анна Борисовна — баба мировая. Характер, конечно, кремень, к ногтю прижмет, зато сытость и порядок гарантированы. Дело в надежных руках, с такой хозяйкой не забалуешь.

Орлов, в своей простоте, был надежен, как кузнечный молот.

— Оставь свадьбу, Василь, — я опустился за стол. — Проблема в крови.

— В крови? — улыбка сползла с лица полковника. — Ранили кого?

— Империю ранят. Прямо в сердце.

Орлов насупился:

— Кто рискнул? Англичане?

— Хуже. Свои. Политика, Василь, бессердечная дрянь.

Дверь распахнулась вновь, впуская запыхавшегося дежурного офицера связи — молодого парня в очках, одного из моих подопечных. В руке он сжимал узкую бумажную ленту.

— Граф! — выпалил он, осваивая мой новый титул. — Телеграмма! Петербург! Срочная!

Бумажная змея перекочевала в мои руки. Телеграф, проложенный вдоль железнодорожной ветки, исправно гнал информацию.

«Брюс. Срочно. Государь учиняет ассамблею. Сегодня. Вечер. Повод — явление Графа двору. Быть безотлагательно».

Я скомкал бумагу.

— Сегодня… — шепот сорвался с губ. — Спешит. Ох как спешит Петр Алексеевич.

План государя был ясен. Презентация меня двору — ширма. Главная цель — объявить о помолвке Алексея. Собрать послов, знать и поставить всех перед свершившимся фактом. Как бы и меня представить, и оттенить меня же, чтобы никто Смирнова не углядел, важной вестью. Хитрец!

Времени не осталось.

— Василь! — я выдохнул. — Вели закладывать карету. Едем в Петербург.

— На «Бурлаке»? — оживился Орлов.

— Нет. Карета. Закрытая.

Спустя полчаса из зеркальной глади на меня взирал чужак. Темно-синий бархат камзола, расшитый серебром, сидел как влитой — царский подарок, приложенный к патенту, обязывал соответствовать. Короткую стрижку надежно укрыл пудреный парик с локонами. Обойдясь без накладных усов, я слегка припудрил лицо, маскируя неуместный для вельможи загар.

Граф Небылицын. Надменный, богатый, уверенный в себе сановник окончательно вытеснил и «Гришку», и инженера Смирнова.

— Ну и дела… — присвистнул вошедший Орлов. — Ваше сиятельство, вылитый француз! Али немец! Родная мать мимо пройдет — не признает.

— На то и расчет, — бросил я, направляясь к выходу. — Идем.

Карета качнулась, кучер стеганул лошадей, и мы покатили по плотному насту тракта.

— Куда путь держим? — уточнил Орлов. — На бал рановато будет.

— К Брюсу. Разговор с Яковом Вилимовичем необходим до начала этого балагана.

— Стряслось чего? — не унимался полковник. — Интриги плетут?

— Плетут, Василь. Только вот наша собственная глупость вяжет узлы похлеще любого ворога.

За морозным стеклом мелькал заснеженный лес. Впереди предстояло ломать игру Петра. Спасать династию от вырождения, а Алексея — от петли, которую он затянет на собственной шее при попытке побега.

Через два часа карета мягко качнулась и остановилась у крыльца вотчины Брюса. Я выбрался наружу, поправляя тяжелую треуголку. Орлов остался в холле — предстоящий разговор требовал тишины и отсутствия лишних ушей, даже самых преданных.

Двери распахнулись мгновенно — телеграфная проволока оказалась быстрее лошадей. Слуга проводил меня на второй этаж, в кабинет, ставший уже привычным местом для совещаний.

За столом, погребенным под лавиной свитков и карт, восседал Брюс. Напротив застыл Андрей Иванович Ушаков. Серый кафтан без знаков различия сидел на нем строго, а поза выдавала готовность к действию, словно у взведенного кукра.

При моем появлении оба поднялись.

— Граф! — Брюс расплылся в улыбке. — Как раз вовремя. Мы тут… проектируем новый механизм. Для очистки государства от ржавчины.

Треуголка полетела на свободное кресло.

— Добрый день, Яков Вилимович. Андрей Иванович.

Ушаков поклонился. Спина его осталась напряженной. Он ждал.

— Присаживайся, Григорий Иванович, — Брюс указал на стул. — Разговор государственной важности. Собственно, я сам собирался тебя вызывать. Мы с Государем размышляли… о запасе прочности державы. О защите изнутри.

Он выдержал паузу, перекладывая чертежи.

— Преображенский приказ — мощный таран. Ромодановский — глыба старой закалки. Но он работает грубо. Дыба, кнут, рваные ноздри. Это страшно, слишком очевидно. Нам нужен инструмент тоньше. Служба, о которой ты говорил. Чтобы и хватать за руку, и предугадывать удар. Читать замыслы врага до того, как они станут действием.

Я кивнул. Моя идея. Разведка и контрразведка. Инженеры человеческих душ и государственных тайн.

— Так вот, — продолжил Брюс. — Государь учреждает Тайную канцелярию розыскных дел. Структуру особую. Подчиненную лично ему. И мне, как опекуну прожекта.

Его взгляд сместился на Ушакова.

— И мы хотим поставить во главе Андрея Ивановича.

О как. Ушаков. Мой начальник СБ. Человек, которого я вытащил из окружения Брюса, отковал по своим лекалам, поставил на ноги. Мой цепной пес? Нет, мой личный предохранитель.

— Изымаете Ушакова? — спросил я, взвешивая каждое слово.

— Не изымаем, — поправил Брюс. — Он перерос должность начальника охраны завода. Ему нужен другой масштаб. Холодный ум, абсолютное отсутствие жалости, умение хранить молчание — он идеально вписывается в прожект, кстати, в твой же проект. Он прошел твою школу, Петр Алексеевич.

Я посмотрел на Ушакова. Лицо — застывшая маска. Ни один мускул не дрогнул. Я его уже хорошо знал, я чувствовал, что он ждет моего решения. Как механизм ждет нажатия рычага.

Переход Ушакова под крыло Брюса означает его интеграцию в основной механизм Империи. А этот механизм перемалывает шестеренки без сантиментов. Ушаков знает все мои входы и выходы. Став частью государственной машины, он будет служить ей, а не мне.

Я мог бы отказать. Сослаться на незаменимость. Придумать предлог. Ушаков — человек долга, он останется, если я отдам прямой приказ.

Но…

Взглянув ему в глаза, я видел функциональную готовность. Он служил мне, потому что во мне видел воплощение Государства, Порядка, Силы. Теперь Государство призывает его напрямую.

Андрей Иванович — идеальное лезвие, лишенное зазубрин жалости. Он убирал свидетелей в Версале так же буднично, как плотник стесывает лишнюю щепу. Держать такое оружие в личном арсенале опасно: рано или поздно ствол перегреется и разорвется в руках стрелка. Или он укусит руку хозяина, если решит, что хозяин стал слаб или опасен для конструкции Империи.

Если завтра Петр прикажет меня арестовать, Андрей Иванович исполнит приказ с тем же каменным лицом, с каким прикрывал мою спину. Потому что инструкция есть инструкция.