Скрип двери прервал мои мрачные думы. На пороге возникла Варвара Павловна. Она явно готовилась для выезда: шляпка, муфта, дорожный плащ.

— Григорий Пантелеич, я к Юсуповым, — сообщила она деловым тоном. — Княгиня Татьяна Васильевна жаждала видеть счета за огранку яшмы для новой усадьбы. И… обсудить детали заказа. Если хотите, можете составить компанию…

Юсуповы. Архангельское. Еще один фронт, еще одна битва за ресурсы.

— К Юсуповым… — пробормотал я, поднимаясь. — Да. Пожалуй. Мне как раз нужно переговорить с ними.

Я смотрел на Кулибина. Тот, высунув язык от усердия, вычерчивал профиль какого-то вала.

— Иван Петрович! — повысил я голос, пробиваясь сквозь его транс. — Я отбываю. Вернусь позже. На тебе — полная раборка и зарисовка «Зверя». Разбери его в уме, перенеси на бумагу каждую деталь.

Кулибин поднял на меня мутный, расфокусированный взгляд. Он витал где-то в стратосфере идеальных механизмов.

— А? Уезжаешь? Ну езжай, езжай… — пробормотал он, тут же вновь уткнувшись в лист. — Так, тут… бронза… нет, лучше…

Моего ухода он даже не заметил. Старик получил свою игрушку. Мне же досталась проза: искать деньги, людей и силы, чтобы эта мечта не рассыпалась при столкновении с реальностью.

В коридоре меня ждала Варвара.

— Идемте, — я предложил ей руку. — Нас ждут великие дела. И колоссальные проблемы.

С каждым шагом вниз по лестнице шум торгового зала нарастал, подобно шуму прибоя. Придется перевернуть всю Россию вверх дном, чтобы моя империя не развалилась.

Глава 16

Плавно покачиваясь, тяжелая карета лениво разрезала сугробы Невского проспекта. Медная жаровня с углями, тлеющая под ногами, наполняла салон теплом. В воздухе витал запах кожаной обивки и тонких духов Варвары Павловны. Впрочем, этот комфорт никак не помогал унять тревогу. Смутная заноза прочно засела где-то под ребрами.

За узким окном проплывали величественные фасады дворцов, а внизу, спасаясь от злого ветра, жались в воротники сутулые фигуры прохожих. Нынешнее мое положение слишком уж напоминало бег по тонкому невскому льду. Напряжение конструкции росло с каждым метром: один неверный расчет или трещина — и черная вода сомкнется над головой, не оставив даже пузырьков воздуха.

Расклад выходил паршивый. С одной стороны — Екатерина Павловна, бешеная валькирия, намеренная въехать в историю верхом на медном звере индустриализации. Ее заказ на тверской завод явно перерос масштаб каприза скучающей принцессы, превратившись в политический манифест, автором которого, по иронии судьбы, стал я. С другой стороны нависала Мария Федоровна. Мудрая и опасная Вдовствующая императрица видела во мне угрозу династии, и, хотя вензель мне пожаловала, с прицела своего материнского инстинкта не спускала. А где-то посередине, в вязком болоте сенатской бюрократии, застряло мое обещанное дворянство.

«Недобарон» — так окрестил меня Толстой. И в этой шутке яда было больше, чем юмора. Влияние, доступ ко двору, статус — все имелось, однако без бумаги с гербовой печатью я оставался удачливым выскочкой. Фигурой, которую при необходимости смахнут щелчком пальцев.

И теперь маршрут вел к Юсуповым, людям, купившим мое время и, возможно, душу ради спасения угасающего рода. Очередная интрига, еще одна петля на шее.

Сидевшая напротив Варвара оживленно перебирала стопку счетов из мастерской, словно пытаясь отгородиться цифрами от реальности.

— … Поэтому полагаю, нам стоит заказать партию уральских аметистов, пока цены не взлетели к весне. Илья утверждает, что они нынче в моде, особенно темные, глубокие… Григорий Пантелеич, вы здесь?

Я моргнул, выныривая из мрачных дум.

— Простите, Варвара Павловна. Задумался. Аметисты берите. И передайте Илье: пусть на огранке не экономит.

Посмотрев на меня с пониманием, она вздохнула. Прекрасно знала, в каком котле я варюсь.

— Тяжелый день?

— Тяжелый месяц, — усмехнулся я, поудобнее перехватывая трость. — Скажите лучше, Варвара, что за фрукт этот молодой князь? Борис Николаевич? К кому мы, собственно, едем? Портрет я видел, легенды слышал, но мне нужна фактура. Живой человек.

Отложив бумаги, она приняла торжественный вид, словно собиралась разгласить государственную тайну.

— О Борисе? — голос ее упал до шепота, хотя слышать нас мог только Иван на козлах, да и тот был глух ко всему, кроме лошадей. — В свете болтают разное. Но все сходятся в одном: он… неудобный. Не по годам взрослый.

— В каком смысле? Золотой мальчик, пресыщенный деньгами, которому скучно жить?

— Если бы, — она отрицательно качнула головой. — Совсем наоборот. Видите ли, Григорий Пантелеич, Борис Николаевич — фигура штучная. Ему шестнадцать, но он с пеленок кавалер Мальтийского ордена. Потомственный командор ордена святого Иоанна Иерусалимского.

Я присвистнул. Мальтийский орден. Наследие императора Павла. Александр эту тему недолюбливал, стараясь задвинуть подальше, зато статус командора — вещь серьезная. Это же не цацка на шею, а принадлежность к древней, наднациональной корпорации, надежный щит.

— Его крестным был сам Павел Петрович, — продолжала Варвара. — И, говорят, передал мальчику часть своего… темперамента. Борис Николаевич никого не боится. Рубит правду и в свете, и даже в разговорах с императорской семьей.

— Дерзит монархам? — бровь сама поползла вверх. — И голова до сих пор на плечах?

— На плечах. Потому что он — Юсупов. И крестник Павла. Рассказывают, однажды Александр Павлович спросил его мнение о выправке гвардии. А Борис, мальчишка совсем, ответил: «Красиво, Ваше Величество. Жаль только, что война — это не танцы. Там шаги не считают». Император поморщился, свита ожидала грозы, а Борис стоял и смотрел прямо. Другого бы сослали в деревню учить устав, ему же — ничего. Есть у него какое-то право…

Она замолчала, провожая взглядом заснеженные деревья за окном.

— При этом странностей хватает. Живет во дворце, где золота больше, чем в ином императорском имении, а сам одевается просто, ест простую кашу. Роскошь ненавидит, считает ее пылью в глаза.

— А Архангельское? — вспомнил я. — То имение под Москвой, которое родители покупают, чтобы устроить там рай для него?

Уголок рта Варвары дрогнул в улыбке.

— По секрету, Григорий Пантелеич… Он его на дух не переносит. Ездил туда с отцом осенью, осматривал парк, дворец. Вернулся мрачнее тучи. Заявил: «Очередной музей. Колонны, статуи, фонтаны… Жить-то там где?». Называет усадьбу «памятником тщеславию». Родители строят рай, а он мечтает о деле. О чем-то настоящем.

Интересная картинка. Вместо изнеженного барчука передо мной силуэт человека, которому тесно в рамках сословия и эпохи. Одиночка, ищущий смысл там, где