— Но вы говорили, что она хрупкая на холоде, — заметил англичанин, тыкая пинцетом в размягчённую массу. — Смотрите, она уже твердеет. Если мы покроем ею провод, а потом ударит мороз…

— Она рассыплется, как стекло, — закончил я за него. — Поэтому нам нужна не просто гуттаперча. Нам нужен новый материал. Модифицированный.

Я подошёл к полке с реактивами и взял банку с жёлтым порошком.

— Сера? — Ричард поднял бровь. — Вы хотите смешать органическую смолу с серой? Это алхимия, Егор Андреевич.

— Это химия, друг мой. Химия полимеров, — я поставил банку на стол. — Нам нужно найти способ «сшить» молекулы гуттаперчи с помощью серы. Создать поперечные связи. Если мы подберём правильную температуру… мы получим материал, который будет гнуться на морозе, но не ломаться. И не потечёт на жаре.

Ричард посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я предлагал использовать эфир для наркоза или мыть руки хлоркой перед операцией. Смесь скепсиса и любопытства.

— Вы говорите так уверенно, словно уже видели этот материал, — проницательно заметил он.

— Видел, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности о покрышках автомобилей и резиновых сапогах из моего времени. — Во сне, Ричард. В том же сне, где видел телеграф.

Он вздохнул, понимая, что большего я не скажу, и поправил пенсне:

— Хорошо. Допустим. Но где мы возьмём сырьё? Трость антиквара — это грамм двести, не больше. Нам нужны тонны.

— Иван Дмитриевич уже отправил курьеров, — успокоил я его. — В Петербурге, в порту, наверняка есть склады Ост-Индской компании или голландских купцов. Гуттаперча там считается экзотикой, но она есть. Я велел скупать всё. Любые изделия, сырец, застывший сок. Всё, что найдут.

— А пока курьеры скачут, — Ричард взял ступку и пестик, — мы будем тренироваться на этой несчастной трости?

— Да. Мы должны найти формулу. Пропорции. Температуру. Сколько серы? Пять процентов? Десять? Тридцать? При какой температуре она вступает в реакцию, но не сжигает смолу? Сто двадцать градусов? Сто сорок?

Ричард посмотрел на кусочек смолы, потом на банку с серой, потом на меня. В его глазах зажёгся азарт исследователя.

— Знаете, Егор Андреевич, — усмехнулся он, — в Англии меня считали неплохим хирургом. Но здесь, с вами, я чувствую себя средневековым магом, который варит философский камень.

— Поверь мне, Ричард, этот камень будет подороже золота, — серьёзно ответил я. — Приступаем.

* * *

Следующие часы превратились в бесконечную череду проб и ошибок. Мы толкли серу, плавили гуттаперчу, смешивали, грели, остужали. Лаборатория наполнилась удушливым запахом палёной резины и тухлых яиц.

— Опыт номер двенадцать, — констатировал Ричард, вынимая из тигля чёрный, обугленный комок. — Слишком высокая температура. Сера выгорела, смола разложилась.

— Снижаем до ста тридцати, — скомандовал я, делая пометку в журнале. — И меньше серы. Попробуем три процента.

Мы работали как одержимые. Ричард взвешивал ингредиенты с аптекарской точностью, я следил за температурой масляной бани, в которой грелся тигель. Мы создали примитивный термостат, чтобы контролировать температуру.

К вечеру у нас на столе лежало с десяток образцов. Одни были липкими, как мёд. Другие крошились в пальцах. Третьи были твёрдыми, как эбонит.

— Мы ищем баланс, — бормотал я, разглядывая очередной неудачный кусок. — Нам нужна эластичность резины и прочность пластика.

Ричард устало потёр глаза:

— Егор Андреевич, может, перерыв? Мы дышим парами серы уже шесть часов. Это не очень полезно для здоровья, даже если мы изобретаем панацею. Да и что такое ваш этот пластик, я не совсем понимаю, честно говоря…

— Ещё один опыт, — упрямо сказал я, отмахнувшись на его оговорку про пластик. — Попробуем добавить оксид свинца. Я читал… вспомнил, что он может ускорить реакцию. Как катализатор.

Ричард молча кивнул, достал банку с глётом.

Мы смешали гуттаперчу, серу и немного свинцового глёта. Нагрели смесь до ста сорока градусов. Держали двадцать минут, постоянно помешивая стеклянной палочкой. Масса стала тёмно-коричневой, густой, тягучей.

Потом мы вылили её на металлическую пластину и дали остыть.

Когда образец затвердел, я взял его в руки. Он был тёплым, гладким. Я попробовал согнуть его. Он подался, упруго сопротивляясь, но не сломался и не треснул. Я отпустил — он вернул форму.

— Ричард, — тихо позвал я. — Смотри.

Он подошёл, взял пластинку, согнул её пополам. Материал выдержал. Он поцарапал его ногтем — следа почти не осталось.

— Похоже на очень плотную кожу, — заметил он. — Или на подошву английского ботинка.

— А теперь главное, — я взял молоток и зубило, отколол кусочек льда от глыбы, которую нам приносили для охлаждения змеевиков, и бросил образец в миску со льдом, посыпав сверху солью, чтобы понизить температуру ещё сильнее.

Мы ждали десять минут. Десять минут тишины, нарушаемой только тиканьем часов на стене.

Потом я достал образец. Он был ледяным, покрытым инеем.

— Ну же, — прошептал Ричард.

Я резко согнул пластинку.

Она не хрустнула. Она согнулась. Чуть туже, чем тёплая, но она не сломалась. Ни единой трещины.

— Эврика, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч сваливается гора. — Мы нашли это. Вулканизация.

Ричард смотрел на кусочек тёмной материи с благоговением.

— Мы изменили природу вещества. Мы заставили тропический сок работать в русской зиме.

— Мы только начали, Ричард, — я вытер пот со лба. — Теперь нам нужно масштабировать это. Нам нужны котлы, прессы, экструдеры. Нам нужно покрыть этим составом сто сорок вёрст провода. И сделать это быстро.

— Что такое экструдеры, Егор Андреевич, — снова с недоумением спросил Ричард.

— Это такая машина, автоматизированная, которая будет делать нам оболочку на медный провод.

В дверь постучали. Это был Захар.

— Барин, — он заглянул в лабораторию, морщась от запаха. — Там курьер от Ивана Дмитриевича. Срочный пакет.

Я вышел в коридор, срывая сургучную печать на ходу. В письме было всего несколько строк:

«Склады в Петербурге пусты. Гуттаперчи нет. Кто-то выкупил всё три дня назад. Весь запас Ост-Индской компании ушёл неизвестному покупателю. Следы ведут в Москву».

Я скомкал письмо. Интересно, как так быстро ему удалось передать информацию? Голубиная почта? Ладно, не важно — это его секреты.

Значит, «Инженер». Он знал. Он просчитал этот ход. Он скупил гуттаперчу, чтобы оставить меня без изоляции. «Используй гуттаперчу, идиот», — написал он