Унохана молча смотрела на коробку несколько долгих секунд. Её лицо было каменным. Но в комнате что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Гуще. Это была не угроза. Это было сжатие. Её рэяцу, обычно настолько безупречно контролируемое, что его было невозможно почувствовать, если она того не желала, на мгновение стало ощутимым. Оно не вырвалось наружу, не заполнило пространство. Оно просто сгустилось вокруг неё, став таким плотным и холодным, что даже бумажные фонарики в коридоре, казалось, померкли. Коуки вздрогнула от этого внезапного, ледяного прикосновения невидимой силы и спрятала мордочку.

Затем Унохана сделала лёгкое, едва заметное движение рукой. Не жестом, а скорее направлением воли.

— Хадо № 57: Дайчи Тэньё.

Коробка, огромная и яркая, оторвалась от пола. Не с грохотом, не со скрипом. Бесшумно, как пушинка, подхваченная невидимым течением. Она проследовала за Уноханой, паря в воздухе на высоте полуметра, когда та развернулась и вошла обратно в кабинет. Дверь за ней сама собой, плавно и беззвучно, задвинулась, отсекая яркий пакет от мрачного коридора. Щелчок замка прозвучал в тишине окончательно.

Теперь коробка стояла, вернее, висела в воздухе посреди просторной, аскетичной комнаты. Яркое пятно на фоне тёмного дерева и белых стен выглядело ещё более нелепо, ещё более зловеще.

Унохана не торопилась. Она подошла к своему столу, дала Коуки слезть и спрятаться за стопкой книг, и только потом повернулась к подношению. Она подошла к нему вплотную. Её тень упала на кричаще-розовую бумагу, погасив часть её ядовитого блеска.

Она подняла руку. Указательный палец её правой руки был вытянут. Она не стала разрывать бумагу, не стала развязывать уродливый бант. Она просто провела кончиком пальца по зелёной ленте.

Лента разошлась сама собой, как будто её перерезали лезвием, которого не было. Потом бумага, не рваная, не смятая, аккуратно отошла от коробки. Она не упала на пол. Она плавно опустилась, сложившись сама собой в аккуратный квадрат, и легла рядом, превратившись из упаковки в просто кусок нелепой бумаги на полу.

Под ней оказалась грубая, тёмная деревянная упаковка, похожая на гроб. Доски были толстыми, стянутыми не гвоздями, а каким-то тёмным, жилистым материалом, похожим на засохшие корни. От неё пахло озоном, как после грозы, и ещё чем-то… сладковатым, пыльным, чуждым. Запахом места, которого нет в Сейрейтее, нет в мире живых, нет, возможно, ни в одном из известных миров.

Деревянные доски расступились. Они не сломались. Они разошлись по невидимым швам, как створки сложного механизма, и бесшумно опустились на пол, открывая содержимое.

Запах ударил сильнее. Озон, сладковатая пыль и теперь — слабый, но отчётливый запах озона, смешанный с запахом… чистоты. Стерильной, абсолютной чистоты, лишённой даже намёка на жизнь.

И из коробки, из этого ящика, пахнущего чужим миром, вывалилось тело.

Оно не рухнуло. Оно как бы вытекло из контейнера и мягко растянулось на соломенном полу кабинета.

Это был Масато.

Но не тот Масато, которого она знала. Не в форме лейтенанта четвёртого отряда. Не в чёрной байкерской куртке вайзардов. Не в белой форме арранкара. Он был одет в одежду из ткани странного, тусклого, серо-голубого оттенка, похожую на роскошное, но чужое кимоно, чей крой был одновременно простым и невероятно сложным, с узорами, которые, казалось, двигались, если смотреть на них под углом. Ткань была идеально чистой, без единого пятна, без следов борьбы, без пыли. На нём не было никаких знаков отличия, никаких опознавательных символов. Это была одежда пленника? Почётного гостя? Эксперимента? Нельзя было сказать.

Его лицо было бледным. Не болезненно-бледным, а белым, как мрамор, идеально гладким, будто на нём не осталось ни поры, ни морщинки. Веки были закрыты. Губы слегка приоткрыты, и из них вырывалось едва слышное, хриплое, но ровное дыхание. Грудь под странной тканью почти незаметно поднималась и опускалась.

Он был жив.

Взгляд Уноханы-целителя, того самого легендарного мастера, который мог по одному дыханию определить болезнь и её стадию, мгновенно просканировал его. Это не было магией. Это была сверхъестественная, накопленная за тысячелетия интуиция хирурга, видевшего всё.

Она увидела полное, абсолютное истощение рэяцу. Духовное ядро было не просто пустым — оно было похоже на высохшее, потрескавшееся озеро, на дне которого теплилась одна-единственная, слабая искра жизни. Она увидела следы травм. Не свежих ран. Следы. Призрачные отголоски чудовищных повреждений, которые должны были разорвать его на атомы: расплавленные ткани, раздробленные кости, разорванные духовные каналы. Но эти травмы были исцелены. Не её методом. Не методом кайдо, который латает, восстанавливает, возвращает к естественному состоянию.

Это исцеление было грубым. Насильственным. Оно не заботилось об изяществе или восстановлении первоначальной функции. Оно просто скрепляло. Сшивало разорванную плоть духовными скобами, наращивало кость новым, чужеродным материалом, запечатывало каналы грубыми заплатками из чужеродной энергии. Это было исцеление кузнеца, а не хирурга. Но оно было невероятно, пугающе эффективным. Настолько эффективным, что она, лучший целитель в истории Сейрейтея, чувствовала — это было сильнее, чем лучшее из её заклинаний. Сильнее и… чужероднее.

И затем её взгляд, скользя вниз по его неподвижному телу, упал на шею.

И остановился.

Шрам.

Он опоясывал всю его шею ровно, точно по линии, где когда-то… Он был неестественно аккуратный. Не красный, не воспалённый, не выпуклый. Он был чёрный. Глубокий, ровный, гладкий, как полированное обсидиановое стекло. Он не был похож на шрам от раны. Он был похож на… линию склейки. На шов, сделанный иглой и нитью, или силой, игнорирующей саму ткань реальности. Он выглядел так, будто голову аккуратно, безупречно отрезали, а затем с той же безупречной, бездушной точностью пришили обратно.

Унохана стояла над телом своего бывшего ученика, завёрнутого в чужие одежды и принесённого к её порогу в упаковке из кошмарного карнавала. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь его слабым дыханием и тихим, прерывистым посапыванием Коуки, которая, кажется, затаила дыхание, учуяв в воздухе знакомый, но до неузнаваемости изменённый запах.

Лицо Уноханы оставалось непроницаемой маской. Но в её тёмных глазах, отражавших бледное лицо на полу, медленно разгорался холодный, бездонный, нечеловеческий гнев.

Воздух в кабинете, казалось, кристаллизовался. Он больше не был просто воздухом — он стал плотной, прозрачной субстанцией, в которой каждое движение, каждый звук отдавался с неестественной, леденящей ясностью. Запах озона и чужой сладковатой пыли смешивался с