Честная сделка. Контракт фрилансера с высшим менеджментом.

— Обещаю, Владыка. — Я приложил руку к сердцу. — Приду.

Митрополит махнул рукой. Результат его устроил: не получил вассала, но сохранил союзника.

— Ступай. И смотри, чтобы твой «железный зверь» не завез тебя туда, откуда нет возврата. Душу береги.

Поклонившись, я забрал тяжелые кошели и покинул кабинет. В коридоре пришлось перевести дух. Торг с Митрополитом стоил мне не меньше нервных клеток, чем запуск самой системы освещения, зато свой суверенитет отстоял.

Обратный путь стерся из памяти, превратившись в монотонную чечетку копыт по укатанному тракту. Грани митрополичьего перстня давили сквозь кожу перчатки — тяжелый золотой ободок сейчас больше напоминал кастет, а не пастырское благословение.

Поместье жило своей жизнью. Я добрался до кабинета, спрятал деньги и кольцо. До вечера я провел за набросками чертежей. Ближе к вечеру я освободился, успев перекусить. Несмотря на темень, кузня не спала: Степан, похожий на разгневанного Гефеста, выбивал молотом искры из какой-то массивной заготовки. На плацу хрустел снег, раздавались отрывистые команды — караул заступал на пост. Моя личная цитадель жила по законам военного времени, ощетинившись штыками против незримой угрозы. И вроде бы угрозы как таковой не было, наверное. Либо это я так себя успокаивал.

В кабинете, едва затеплились свечи, работа встала. Взгляд скользил по чертежам, не цепляясь за суть: гидравлика, оптика, сметы — все казавшееся жизненно важным, превратилось в бессмысленный орнамент.

В голове пульсировало одно слово: Гатчина.

Завтрашний урок с наследниками. И встреча с Императрицей.

Оставив кресло, я распахнул дверцы дубового шкафа, своего арсенала просвещения. Деревянные бруски, мотки веревок, куски руды — сегодня этот педагогический реквизит казался детским лепетом. Модели мостов и паровых машин полетели в сторону. Мы не будем строить. Завтра мы будем вскрывать суть вещей.

Для битвы требовался иной калибр.

В саквояж отправились особые инструменты и материалы. Попробую зайти с другого фланга.

Через десять минут замок саквояжа щелкнул.

Я сел в кресло, ввалившись в его нутро. Мысли соскользнули в тот день, когда императрица спрашивала о «Древе», о том почему оно такое.

Она видела во мне угрозу. Знание жгло руки. Моя гордыня и желание блеснуть, оставить красивый автограф на полях истории — обернулись против меня. Хотел поразить, а в итоге напугал до смерти. Теперь придется идти по канату над пропастью.

Тихий шум заставил вздрогнуть.

Дверь приоткрылась, и бесшумно ступая в комнату скользнул Доходяга: шерсть лоснится, в зрачках — интеллект. Потеревшись головой о мою ногу, он требовательно мявкнул.

— Явился? — усмехнулся я. — Проверяешь, не дезертировал ли хозяин?

Кот без церемоний взлетел мне на колени, свернулся плотным теплым клубом и включил свой вибратор. Рука легла на черную спину. Живое, настоящее существо. Ему плевать на династические кризисы, императриц и прочее. Его мир прост: тепло, еда, безопасность, главное, здесь и сейчас.

Ритмичное мурлыканье разгоняло мрак в голове.

— Завтра нас потащат на эшафот, — прошептал я, глядя, как угольки в камине подмигивают красным. — И адвоката у нас нет. Заигрался я.

Зверь поднял голову. Во взгляде читалась снисходительная кошачья философия:

«Все проходит. И это пройдет. Главное — когти остры, а шкура цела».

Зевнув и продемонстрировав розовый язык, он снова уронил голову на лапы.

— Твоя правда. Чему быть, того не миновать.

Аккуратно пересадив недовольное ворчащее существо в кресло, я подошел к столу и задул свечу. Комната утонула в темноте, тлеющие дрова да два зеленых уголька кошачьих глаз разбавляли мрак.

Дом спал. А завтра меня ждет Гатчина и суд Императрицы.

Глава 13

Зима в Гатчине выдалась лютая. Даже привычные ко всему дворцовые истопники хмурились, с удвоенным рвением закармливая ненасытные печи дровами. Балтийский ветер швырял в стекла горсти ледяной крупы, а парк — недавний полигон для нашей «железки» — обратился в белую пустыню.

Мы находились в большом кабинете, обитым шелком. Ровное гудение камина разгоняло сырость замка.

Сегодня без пушек, рельсов и прочих «мужицких забав», доводивших генерала Ламздорфа до белого каления. Я прихватил только старый, потертый саквояж, в недрах которого мелодично звякало.

— Доброго утра, Ваши Высочества. — Я поклонился мальчикам, уже занявшим места за круглым столом красного дерева.

Николай, застегнутый на все пуговицы, ответил коротким взмахом головы. Его неестественная для подростка сдержанность всегда вызывала у меня легкую оторопь. Михаил же, ерзая на стуле так, будто сидел на муравейнике, жадно сверлил взглядом мою ношу.

— А где машина? — протянул он с нескрываемым разочарованием. — Вы обещали паровую машину!

— Механизмы не терпят мороза, Михаил Павлович, — ответил я, водружая саквояж на стол. — Пар замерзает, металл становится хрупким, как леденец. Сегодня займемся материями более тонкими. Будем ловить свет.

Генерал Ламздорф, уткнувшийся в книгу в углу, хмыкнул. Мои уроки для него оставались неизбежным злом, вроде сезонной лихорадки — неприятно, но пережить можно. Императрица Мария Федоровна, устроившаяся у камина, едва заметно улыбнулась.

Подойдя к окну, я плотно задернул тяжелые бархатные портьеры. Комнату накрыл полумрак, слабо освещаемый багровыми отсветами камина.

— Свет, — произнес я, извлекая масляную лампу — уменьшенную копию тех, что мы монтировали в соборе.

Чиркнуло огниво. Фитиль занялся, и под стеклянным колпаком затрепетало желтоватое пламя, выхватив из темноты наши лица. Мягкое, домашнее сияние умирало.

— Взгляните, — я провел ладонью над лампой. — Обычный свет. Добрый, бестолковый. Он греет воздух, летит во все стороны сразу — в потолок, в пол, в ваши лица, мне в жилет. Тратит себя впустую. Он щедр, но абсолютно бесполезен, если цель находится вдалеке. У него нет вектора. Он просто существует.

Я говорил, любуясь игрой пламени, просто физика, оптика, геометрия природы. Мне хотелось показать им магию маяка, мощь прожектора, продемонстрировать, как разум подчиняет стихию. Никаких задних мыслей — только наука. Подсознательно я хотел так сгладить напряжение между мной и императрицей — поговорить о свете.

— А теперь, — из бархатного мешочка появилась линза Френеля, рифленая стекляшка, — мы дадим ему цель. Дисциплинируем его.

Щелчок — и линза встала на штатив перед лампой.

Эффект был очень наглядным.

Рассеянное сияние схлопнулось. Из ребристого стекла вырвался плотный луч. Прорезав полумрак, он ужалил противоположную стену: в ослепительном круге на