Вера отправилась на кухню, а я последовал за ней. Несмотря на установившееся между нами взаимопонимание и даже симпатию, я не хотел выпускать ее из виду. Осторожность превыше всего.

— Думаю, пришло время поговорить открыто? — предложил я хозяйке. — Вы ведь поняли, кто я такой? Ведь не просто же так выходили на меня. Прощупывали. Проверяли.

Она кивнула. Красивое лицо ее было серьезно и немного печально. Кстати говоря, здесь она стала мне казаться другой, чем в ресторане. Старше, серьезнее и красивее. «Этуаль» — как сказал директор по-французски. Правда, слишком правильная, холодная, что ли. Без той живой искорки, перчинки, чертовщинки, что и придает женщине шарм.

— Слушайте, — спросил я с любопытством. — А как вас вообще занесло в эту сферу?

Вера горьковато усмехнулась:

— Ну как… А вообще попадает кто-нибудь сюда по доброй воле?

— Всякое бывает.

— Не знаю. А меня, можно сказать, со стороны задуло. Я ведь не здешняя. Из Брянска. Училась. Не закончила. Тут война. Эвакуироваться не успела. В начале октября немцы Брянск взяли. Ну что? Либо жить, либо с голоду помирать. Как видите, жива. Вопрос — какой ценой?

— И какой же?

— Ну, а то вы не понимаете! Пришлось работать в городской управе. А там — коготок увяз, всей птичке пропасть. Понятно, что с приходом Красной армии пришлось скрываться. Где, как — долго объяснять, да и неинтересно. Но вот я здесь, и понятно, что другого пути у меня нет.

Она говорила так, а я вспоминал того типа, что пришел на встречу с Жеребковым. Бывшего дезертира. Он совершил самоубийство, да не просто так, а диким, мучительным способом. Предпочел сделать это, но не попадаться нам. Почему⁈

Да, конечно, в нашей тюрьме его бы пирогами не кормили. Но все равно это чересчур. И он не маменькин сынок. Настолько тертый жизнью, что больше и представить трудно. Но что-то страшило его сильнее тюремных стен и смерти. Что?

Вот до этого мне и предстоит добраться.

Мы успели сделать разве что по глотку чая, как в дверь простучали длинноватой и вкрадчивой дробью.

— Ну вот, — сказала Вера. — Продолжение нашего Марлезонского балета.

И пошла открывать.

Глава 12

Через полминуты в комнату вошли двое. Один незнакомый, а второй… Усы и бакенбарды для кого-то может и делали его незнакомым. Но я-то легко разглядел за шпионским маскарадом знакомый облик.

— Добрый вечер, Валентин Никитич, — насмешливо сказал я. — Все-таки шерше ля фам, вы правы. Правда, фам другая, но главное — принцип.

Он снял пальто и шляпу, остался в элегантном костюме. Видимо, таким его и видел Рашпиль, пытаясь потом косноязычно выразить впечатления.

Надо сказать, что несложный грим и вправду заметно менял облик аптекаря. Это у меня зоркий глаз, а кто иной — на самом деле вряд ли и заметил бы здесь театр одного актера. Для обычного взгляда фармацевт Лапшин один человек, а этот импозантный тип — кто-то совсем другой.

— А вы, я вижу, вошли уже в контакт, — процедил он, подсаживаясь к столу. — Чаи распиваете… Тогда и мы составим компанию, если не возражаете.

— Нет, конечно, — сказал я. — Наоборот. Иначе для чего же я здесь нахожусь.

— Пойду еще чашки принесу, — сказала Вера, мельком глянув на меня. Показалось, что этим взглядом она постаралась передать мне нечто большее.

Спутник фармацевта, здоровый детина пролетарского вида, молча уселся за стол. Краем глаза я успел заметить, какие могучие у него кисти рук и запястья. Подковы может гнуть, собака! Да, вряд ли он какой-либо спортсмен — в движеньях, в походке я не заметил той пружинной собранности, точности, культуры тела, которая вырабатывается тренировками и заметна наметанному глазу… Нет, все это у него сыро, грузно, топорно. Однако природная силища, не нашедшая спортивного применения — она, конечно, имеется. Этот мужик родился, чтобы стать борцом или тяжелоатлетом — да вот жизнь повернула не туда.

Вера принесла еще две чашки, брякнула на стол.

— Ну что ж, поговорим, — сказал Лапшин.

Он явно попытался перехватить инициативу в разговоре. Разумно с его стороны. А мне важно не дать ему этого сделать. В таких ситуациях надо психологически все сразу ставить по местам.

— Ну, положим, сначала поговорю я. Ваша задача — слушать. И ничего не упустить. Начну с того, что я самый настоящий, самый реальный сотрудник МГБ. Самый русский. И никакой другой. И даже советский. Был.

— Теперь не советский, — Лапшин криво ухмыльнулся.

— Теперь нет, — спокойно ответил я. — А русским остался. И буду. Но не об этом речь. Итак! Я сотрудник МГБ. А до того был таким же настоящим сотрудником военной контрразведки. В Берлине. В советской зоне оккупации. Был в постоянном контакте с американцами. С англичанами тоже, но меньше. С французами совсем не сталкивался. Понятно, надеюсь, к чему я клоню? Не буду говорить о мотивах. Сразу вывод…

Провизор перебил:

— А почему же не будете? Мне это очень любопытно знать.

Я кивнул:

— Вполне понимаю вас! Больше скажу: и для меня это самое важное в жизни. Душевный переворот. Но я уже сказал: это отдельная тема, не сейчас. Когда-нибудь, возможно, и поговорим. А сейчас нет времени. Сейчас только факты. Короче, продолжаю.

И я поведал о том, как стал искать контакты, и нашел. Встречались в обстановке глубокой секретности. Американские разведчики постепенно поверили мне. И сказали, что хотят отправить меня в Советский Союз с заданием. На что я согласился.

В моей версии со мной беседовал обаятельный и представительный дядя средних лет в штатском, неплохо говорящий по-русски. Похожих типов Соколов встречал в Германии среди американцев, его память помогла мне воссоздать обобщенный портрет такого человека.

Сей респектабельный янки сказал следующее.

Нам известно, что в некоторых местах западной части СССР, побывавшей под оккупацией, остались разрозненные ячейки бывших местных служак Гитлера. Нам — не скрывал американец — плевать, кто они такие, хоть сатанисты. В нашем деле отбросов нет. Есть только польза. Если от них польза будет, значит, так тому и быть.

И далее этот мой фантом как бы сказал:

— Мы хотим направить вас в город Псков. Бывали там?

— Нет, никогда.

— Значит, побываете. Итак, задача…

Задача ясна: будучи переведенным по службе в Псков, наладить контакт с самодеятельной резидентурой. Превратить ее из доморощенной партизанщины в структуру ЦРГ.

— Какую структуру? — вырвалось у аптекаря.

— Нам надо стать подразделением Центральной разведывательной группы, — внушительно объяснил я. — То есть разведки США.

Разумеется, я прилично осведомлен в истории американских спецслужб. Изучали в обязательном порядке.

Во время войны существовало Управление