Уолш зарычал и отвернулся. В углу комнаты, в глубоком кожаном кресле, сидел человек, который казался совершенно чужеродным элементом в этом бункере паранойи. Роберт Стерлинг, консультант с Мэдисон-авеню. Костюм-тройка из итальянской шерсти, запонки с бриллиантами, лицо хищника, который только что пообедал.

Стерлинг курил, изящно стряхивая пепел на пол, и смотрел на главный монитор. Там, в прямом эфире, Виктор Громов — Голос Бога — вел беседу с академиком Королевым. Они сидели в креслах, похожих на ложементы космонавтов, пили чай и обсуждали колонизацию Марса как план на ближайшие выходные.

— Перестань истерить, Гарри, — лениво произнес Стерлинг. — Ты ведешь себя как дикарь, увидевший зеркало.

— Это война, Боб! — Уолш развернулся к нему всем корпусом. — Ты понимаешь, что происходит? В Чикаго в полицейские участки звонят домохозяйки и спрашивают, почему их телевизоры показывают русских, которые живут лучше, чем они! Сенатор Маккарти, будь он жив, хватил бы удар. Это подрыв основ!

— Это не подрыв, — Стерлинг выпустил идеальное кольцо дыма. — Это ребрендинг. СССР только что провел самую успешную рекламную кампанию в истории человечества.

Стерлинг встал, подошел к монитору и постучал ногтем по стеклу, прямо по лицу Громова.

— Посмотри на него, Гарри. Что ты видишь?

— Я вижу коммунистического ублюдка, — выплюнул Уолш.

— Нет. Ты слеп. Ты видишь друга. Ты видишь соседа, у которого хочешь одолжить газонокосилку. Ты видишь мудрого учителя. — Стерлинг усмехнулся. — Они убрали партийных бонз. Они убрали лозунги про смерть капитализму. Вместо этого они показывают нам уют.

Стерлинг повернулся к залу, где замерли аналитики.

— Мы продавали миру свободу. А Леманский — я знаю, что это его почерк, — продает миру комфорт и смысл. Знаешь, Гарри, почему наши глушилки не сработают?

— Почему?

— Потому что люди хотят это смотреть. Если ты сейчас выключишь этот сигнал, ты станешь тем самым злым тюремщиком, про которого писала Правда. Ты подтвердишь их миф. Американцы простят правительству ложь про НЛО. Но они не простят, если правительство скроет от них тот факт, что в Москве можно купить стиральную машину, которая выглядит как произведение искусства.

На экране сменилась картинка. Началась заставка сериала. Суровая, черно-белая графика. Тайга. Снег. Лица мужчин, высеченные из гранита. Музыка — низкая, виолончельная, пробирающая до костей.

Титры на английском: YERMAK. Based on true history regarding the nature of survival.

— Что это? — спросил Уолш, завороженно глядя на экран.

— А вот это, мой друг, — тихо сказал Стерлинг, и в его голосе впервые прозвучало уважение, — это контрольный выстрел. Они показали нам глянец, чтобы мы расслабились. А теперь они покажут нам силу. Не силу оружия. Силу духа. Если этот их истерн хотя бы наполовину так хорош, как тизер… Голливуду конец.

Стерлинг затушил сигарету.

— Звони президенту, Гарри. Буди его. Скажи, что мы проиграли битву за прайм-тайм. Железный занавес рухнул. Только он упал не на них. Он упал на нас.

* * *

Москва. Телецентр Останкино

Уровень 500. Личная зона Архитектора

Тишина на высоте птичьего полета имеет другую плотность. Она ватная, давящая. Сюда не долетал шум проспектов, рев моторов и смех счастливой толпы. Здесь, за двойным бронированным стеклом, жил только ветер.

Кабинет тонул в полумраке. Свет давали лишь десятки мониторов, встроенных в дубовые панели стен. Голубоватое, мертвенное мерцание отражалось в полированном паркете, создавая ощущение, что пол — это поверхность глубокого озера.

В центре этого цифрового святилища стоял человек.

Фигура у окна не двигалась уже час. Архитектор застыл, заложив руки за спину. Идеально скроенный костюм темно-синего цвета сидел как вторая кожа, скрывая усталость тела, но не души.

Владимир Леманский. Сорок два года по паспорту. Двенадцать лет в этой реальности. Вечность по внутреннему таймеру.

Внизу расстилалась Москва. Созданная им Москва. Не тот хаотичный, напуганный муравейник, найденный в сорок пятом. Это был город-сад, город-машина, город-мечта. По широким артериям улиц текли рубиновые и золотые реки фар. Небоскребы сталинского ампира, подсвеченные снизу, напоминали стартовые площадки ракет.

Это была совершенная система. Диктатура Уюта работала как швейцарские часы. Люди были сыты, одеты, увлечены гонкой потребления и горды своей страной.

Архитектор смотрел на творение и не чувствовал ничего, кроме холода. Идеальная система — это мертвая система. Замкнутый цикл ведет к энтропии. Чтобы выжить, организм должен есть. Чтобы выжить, идея должна захватывать новые территории.

Дверь в дальнем конце кабинета скользнула в сторону. Звук был едва слышным, как вздох.

Появился Степан. Бывший фронтовой разведчик, ныне — тень, глаза и кулаки. Он двигался бесшумно, ступая мягко, как крупный хищник.

— Данные объективного контроля. — Голос Степана был лишен эмоций, только сухая фиксация фактов. Он положил папку на край длинного стола. — Охват — девяносто процентов целевой аудитории. Атлантика пробита. Сигнал чистый.

Фигура у окна даже не шелохнулась.

— Реакция спецслужб?

— Предсказуемая истерика. — Степан позволил себе едва заметную усмешку. — В Лэнгли мечутся. Пытаются глушить, но наша прыгающая частота сводит их с ума. Агентура докладывает: в Нью-Йорке у витрин давка. Полиция разгоняет зевак, но они возвращаются. Люди спрашивают, где купить наши товары. Эффект запретного плода сработал идеально.

— Хорошо.

Архитектор наконец повернулся. Лицо в отблесках мониторов казалось высеченным из камня. Ни морщины, ни улыбки. Маска.

— Громов в эфире?

— Да. Работает по сценарию Добрый друг. Рейтинги доверия зашкаливают. Американцы верят ему больше, чем собственным проповедникам.

— Увеличить напор. — Приказ прозвучал тихо, но весомо. — Запускай вторую волну. Ермак. Пусть они увидят не только наши стиральные машины, но и наши шрамы. Пусть поймут, что мы не просто торговцы уютом. Мы — выжившие.

Степан кивнул и исчез. Тень растворилась в тени.

Оставшись один, Архитектор подошел к столу. Хрусталь звякнул о стекло — резкий, живой звук в этом склепе технологий. Рука замерла. Взгляд упал на монитор, показывающий улицу Нью-Йорка. Лица людей, искаженные восторгом и завистью. Код западной цивилизации взломан, и ни одной пули не выпущено.

Но триумфа не было. Была пустота. Пустота, которая