— Необходимость. Спасая его шкуру, мы спасаем Бориса. Вокруг мастера должна вырасти стена такой толщины, чтобы даже Аракчеев трижды подумал, прежде чем косо посмотреть в его сторону. Любой чиновник должен зарубить себе на носу: тронешь мастера — будешь иметь дело с Юсуповыми. А ломать хребты мы умеем виртуозно. Как и открывать долговые ямы.

— Но метод? — уточнила она. — Как провернуть это без открытого конфликта? Обед? Слишком мелко, сочтут барской причудой.

— Обед — мелочь, — согласился князь. — Требуется публичный жест. Демонстрация силы. Еще один заказ? У нас уже есть печать. Для деловых отношений достаточно, для покровительства — нет.

Опираясь на трость, он прошелся по кабинету тяжелой, хозяйской походкой.

— Введем его в наш круг. Забудь про статус ремесленника, он же почти барон. Представим его как друга дома. Человека, чье мнение для нас важно. Пусть его видят с нами. В театре, на променаде, в нашей ложе.

— В театре? — улыбка коснулась губ княгини. — Усадить мещанина в нашу ложу? Рядом со мной? Скандал выйдет похлеще истории с Элен.

— Пусть будет скандал! — хмыкнул князь. — Если Юсуповы сажают ювелира в свою ложу, значит, этот ювелир — фигура, а не обслуга. Трогать его запрещено. Знак всем: он наш.

— Хорошо, — кивнула она, принимая игру. — Я обдумаю детали. Может, прием в Архангельском по возвращении Бориса? Или музыкальный вечер здесь, на Мойке. Сделаем его почетным гостем.

— Думай, Тати. В светских маневрах тебе нет равных. Найди способ. Громкий, явный, изящный. Чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что Саламандра под защитой.

Они оба задумались.

— Лишь бы он сам дров не наломал, — вздохнула княгиня. — Слишком смел. И слишком умен для собственного блага. Такие люди часто падают, засмотревшись на звезды вместо того, чтобы глядеть под ноги.

— Умных мы любим, — усмехнулся князь. — Дураков и без него хватает. А смелость… Надеюсь, она поможет ему сделать ту крепость, которую он собрался возвести для нашего сына.

Дождь за окном иссяк, однако небо продолжало давить на крыши особняков. Сумерки сгущались в углах кабинета, но князь запретил зажигать свечи — полумрак способствовал размышлениям.

Послышался чужеродный звук. Какой-то далекий, неясный рокот, похожий на ворчание проснувшегося в недрах города зверя, стремительно приближался, обрастая трескучим, пугающим ритмом.

— Гром? — княгиня вздрогнула, комкая шаль.

— Исключено, — князь поднял голову, пытаясь расслышать лучше. — Слишком часто. Словно сотня барабанщиков бьет дробь без передышки. Или палят из ружей очередями.

Стекла в высоких рамах слегка задребезжали. Пол под ногами отозвался мелкой вибрацией — к дворцу подступало нечто тяжелое, мощное, неумолимое.

— Пушки? — прошептала княгиня, бледнея. — Бунт? Опять гвардия?

— Тихо, — князь властно поднял руку. — Не пушки. Это… я не знаю.

С трудом поднявшись из кресла, он, опираясь на трость, двинулся к окну. Шум стал оглушительным, заполнив собой весь мир, вытесняя мысли и страхи. Рев — механический, железный, чуждый слуху человека девятнадцатого века — бил по перепонкам.

Князь рванул портьеру. Встав рядом, княгиня вцепилась в его локоть. Небо, будто испугалось звуков и даже чуть отступило, освещая то, что стало возмутителем спокойствия.

По набережной Мойки, распугивая редких прохожих и заставляя лошадей шарахаться на дыбы, неслось медное чудовище.

Оно было огромным, приземистым и пожирало пространство с пугающей скоростью. Длинный хищный нос рассекал воздух, огромные стеклянные глаза таращились вперед, а из трубы на боку вырывались клубы сизого, едкого дыма, мешаясь с паром от луж.

Конструкция меньше всего походила на карету или телегу. Скорее, гигантский артиллерийский снаряд отказался падать, решив снести мостовую своим весом.

— Господи, помилуй… — перекрестилась княгиня. — Бесовская колесница!

Князя же, в отличие от жены, занимала не машина. Его взгляд приковал экипаж.

В открытой кабине, вцепившись в странное колесо, восседал старик. Седые волосы развевались, лицо, перемазанное копотью, искажал дикий, безумный восторг. Иван Петрович Кулибин, механик-самоучка и известный всему свету чудак, сейчас выглядел демоном, оседлавшим молнию.

Рядом, на пассажирском сиденье, была фигура в строгом черном сюртуке. Человек сохранял абсолютное спокойствие. Игнорируя тряску, ветер и дым, он сидел прямо, схватившись за все что было под рукой, при этом он смотрел вперед с выражением полноправного хозяина положения.

— Саламандра… — выдохнул князь.

Медный зверь с ревом пронесся мимо окон, обдав стекла волной грязи и копоти. Пролетев подобно комете, он оставил после себя странный и необычный запах.

Медленно отпустив портьеру, князь повернулся к жене. Шок и восхищение — вот что было на его лице.

— Ну вот, Тати, — произнес он слегка дрогнувшим голосом. — А я сомневался…

Кивнув в сторону окна, где все еще таяло сизое облако выхлопа, он продолжил:

— Человек, оседлавший огненного дракона и раскатывающий на нем по Петербургу… Человек, заставивший железо бежать быстрее ветра без помощи живой силы… Полагаю, ему по плечу любые задачи.

Княгиня удивленно перевела взгляд с улицы на мужа.

— Он безумец, Николай. Гениальный, опасный безумец.

— Именно такие меняют мир, — хмыкнул князь. — И именно такие способны обмануть смерть. Мы все правильно сделали, Тати. Этот человек не боится ни Бога, ни черта, ни железа. Значит, и перед роком не спасует.

Они переглянулись. Если на их стороне играет тот, кто способен сотворить подобное чудовище и подчинить его своей воле, — шанс есть.

Где-то вдалеке затихал грубый, ритмичный, неестественный звук — рокот мотора. Но для Юсуповых сейчас он звучал музыкой, эдаким звуком силы, пришедшим в их дом.

Глава 8

Утро после бала мою кровать вновь осадил один уже заметно отожравшийся, а другое слово здесь не применимо, кот. Мою левую ногу, словно стратегически важную высоту, оккупировал Доходяга. Развалившись черной пушистой кляксой поперек одеяла, кот спал с наглостью царя, уверенного в незыблемости своей власти. Попытка деликатно освободиться встретила недовольное ворчание и лениво выпущенные когти, тут же впившиеся в ткань. Он даже позволил себе приоткрыть один глаз, озарив меня то ли дьявольской желтизной зрачков, то ли малахитовой зеленоватостью. Странный кот, еще и наглый. Пришлось постараться не разбудить Его Котейшество.

Спустя некоторое время я все же поднялся. Голова — на удивление ясная: сказывалась привычка не злоупотреблять хмельным, даже когда тебя чествуют как героя. А