Она резко оборвала смех и снова впилась в него взглядом. В её глазах мелькнуло нечто, похожее на азарт игрока, ставящего последнюю монету на обреченную лошадь.

— Чтобы ты не захлебнулся в его объятиях раньше времени, я дам тебе то, чего не купишь за всё золото вашего императора. Ты — слишком редкая забава для этого неба, чтобы позволить тебе ослепнуть на первом же повороте.

Брега запустила руку в глубокую складку своего плаща, и медные монеты отозвались нестройным, тревожным звоном. Когда она разжала кулак, на её ладони, испачканной в золе, лежал предмет, от которого Тиберий невольно отшатнулся, прошептав молитву Марсу.

Это была голова ворона — искусно мумифицированная, с плотно прилегающими черными перьями, которые отливали нездоровым синеватым металлом. Вместо глаз в пустые глазницы птицы были вставлены два необработанных рубина. В тусклом свете камни казались тлеющими углями, внутри которых билась чья-то ярость.

— Возьми, Меченый, — проскрипела старуха, протягивая амулет Северу. Когда Брега разжала кулак, Ацер внезапно осел на задние лапы и издал тонкий свист. Он оскалился, но в этом оскале не было агрессии — только первобытный ужас перед мертвой вещью, в которой теплилась чужая жизнь.

— Ворон видит то, что скрыто за пеленой. Он не укажет тебе путь домой, потому что дома у тебя больше нет. Но он не даст Туману выпить твою память.

Тиберий невольно отшатнулся, его рука метнулась к поясу, нащупывая меч.

— Клянусь Юпитером, Марк, это уже слишком... Выбрось эту гадость! Это же чистое проклятие!

Север помедлил, глядя на жуткий дар. Как только его пальцы коснулись сухой кожи птицы, рубины на мгновение вспыхнули алым, отразившись в расширенных зрачках центуриона. Резкая, изматывающая боль в виске, которая грызла его последние часы, внезапно утихла. Это не было исцелением — скорее, амулет подействовал как ледяной компресс на воспаленную рану. Гул Тумана в ушах стал тише, а окружающий морок перестал казаться живым и голодным.

— Зачем это мне? — Марк сжал птичью голову в кулаке. Она была неожиданно тяжелой и горячей, словно птица только что перестала дышать.

— Чтобы ты не ослеп, когда улицы начнут таять, как воск, — Брега оскалилась. — Когда ты почувствуешь, что забываешь собственное имя — посмотри в эти глаза. Это якорь, римлянин. Если потеряешь его — станешь одним из тех, кто блуждает в белом нигде, вечно ища дорогу, которой не существует.

— Почему я должен тебе верить? Откуда мне знать, что я пойду этим путем, не заблужусь в тумане?

Хотя Север уже знал ответ. Его «Дар» говорил, что старуха не врет.

Марк спрятал воронью голову в кожаный подсумок на поясе. Он чувствовал, как сквозь плотную ткань бедро обжигает неестественным теплом. Пес тут же подошел и осторожно, едва касаясь, ткнулся носом в бедро хозяина, словно проверяя, остался ли тот прежним.

— Иди, Меченый, — старуха отступила в тень, её рыжая пакля волос слилась с серой дымкой. — Твое время вытекает, как кровь из перерезанного горла. Твоя дорога лежит через кожевенные стоки. Пока что.

— Марк, идем! Плевать на ведьму! — Тиберий уже развернул телегу к темному проему стока. — Слышишь? Трубы в крепости! Они поют выход!

Север в последний раз взглянул на место, где стояла Брега, но там уже не было ничего, кроме клубящегося пара.

— К стокам, — скомандовал он. — Если опоздаем — амулет нам не понадобится. Нас распнут прямо на воротах.

Зев стока встретил их густой, почти осязаемой вонью. Здесь стоял удушливый аромат гниющих шкур, дегтя, мочи и едких квасцов, которые кожевники Эборакума сливали сюда десятилетиями. Кислая вонь была настолько плотной, что, казалось, её можно резать ножом.

— О боги… — Тиберий прижал локоть к носу, его лицо мгновенно позеленело. — Я лучше дам себя сожрать Туману, чем утону в этом дерьме.

— Заткнись и толкай, — процедил Север. Его глаза слезились, а горло саднило, но он чувствовал: здесь, под низкими сводами из грубого камня, Туман отступил. Серая взвесь неохотно втягивалась в туннель всего на пару шагов и бессильно рассеивалась. Ацер вошел в сток последним. Ему пришлось хуже всех: чувствительный нос пса буквально разрывало от вони нечистот. Он шел, низко опустив голову, почти касаясь мордой жижи. Они по колено ушли в липкую жижу. Телега шла тяжело, колеса то и дело застревали в месиве из отходов и костей животных. Стены стока, покрытые слоем черной плесени, сдавливали их с двух сторон. Тишина здесь была абсолютной, если не считать хлюпанья их шагов и тяжелого дыхания.

В какой-то момент Север почувствовал странное шевеление у бедра. Кожаный подсумок, где лежала воронья голова, начал нагреваться.

Сначала это было едва заметное тепло, но через несколько шагов подсумок начал пульсировать в ритме его собственного ускоряющегося сердца. Сквозь щели в коже просочился тонкий, как игла, луч алого света.

— Марк… твоя сумка… — прошептал Тиберий, указывая дрожащим пальцем на кровавое сияние. — Она горит?

— Не останавливайся, — отрезал Север.

Он оглянулся. Сзади, там, откуда они пришли, вход в сток начал медленно затягиваться серым маревом. И в этом мареве, на границе света и тени, Север увидел очертания. Это не были «пустые» — те двигались дергано, как сломанные марионетки. Эти фигуры скользили плавно, почти бесшумно, перетекая из тени в тень. У них не было лиц, только вытянутые, текучие силуэты, напоминающие голодных гончих.

Амулет в сумке обжег бедро холодом. Один из рубинов в глазнице ворона вспыхнул так ярко, что осветил свод туннеля над ними. И тогда Север увидел: потолок стока был усеян мириадами белых нитей, похожих на грибницу. Они тянулись вниз, раскачиваясь от их дыхания, словно живые щупальца, ищущие плоть.

— Вниз! Головы ниже! — крикнул Север, хватая Тиберия за загривок и пригибая к самой жиже.

Телега с грохотом пронеслась под ковром из нитей. Север чувствовал, как амулет буквально кричит в его сознании, создавая вокруг них крошечный кокон «реальности». Там, где проходил алый свет рубинов, белые нити с шипением сворачивались и чернели, открывая им путь.

— Мы почти на месте, — выдохнул Север, видя впереди слабую полоску света. — Еще немного!

Сток закончился внезапным обрывом в дренажную канаву у подножия холма. Они буквально вывалились наружу, покрытые черной слизью, вонючие и измотанные. Ацер, оказавшись на свободе, первым делом начал неистово отряхиваться, разбрызгивая вонючую жижу во все стороны. Его шерсть свалялась в грязные сосульки, а глаза покраснели. Он встал