— Я понимаю, — кивнул я. — Линия будет.

— Тогда действуйте, — он махнул рукой, отпуская нас. — И да поможет вам Бог. И физика.

* * *

Когда мы вышли из особняка на морозный московский воздух, Иван Дмитриевич впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

— Вы умеете убеждать, Егор Андреевич. «К Рождеству»? Вы же понимаете, что подписали себе смертный приговор, если не успеете?

— Понимаю, — я застегнул воротник шинели. — Но теперь у нас есть армия. А с армией можно горы свернуть, не то что столбы поставить.

Я посмотрел на серое небо Москвы. Где-то здесь, в этом огромном городе, сидел мой враг. «Инженер». Он думал, что переиграл меня, скупив гуттаперчу. Он думал, что я завязну в снегах.

Но теперь у меня был карт-бланш от самого Каменского. И я собирался использовать его на полную катушку.

— Возвращаемся, — скомандовал я. — Теперь начнётся настоящая работа.

* * *

Домой я вернулся поздним вечером третьего дня. Дорога измотала, но в груди клокотала энергия — смесь триумфа и осознания колоссальной ответственности. Маша встретила меня на пороге.

— Привет, родная, — прошептал я, обнимая её. Я уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отступать.

— Ты совсем себя загнал, — тихо сказала она, проводя ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной. — Сашка ждёт тебя, к двери подбегает. Всё «папа» да «папа». А папы нет.

Стыд кольнул сердце острее, чем ледяной ветер на просеке.

— Спит уже? Загляну к нему, — сказал я.

— Спит. Пошли, конечно. Только тихо, он только угомонился.

В детской, в кроватке сопел мой сын. Я осторожно поправил ему одеяло. Рядом с подушкой как обычно, лежал… штангенциркуль.

Я осторожно коснулся пальцем его щеки. Она была бархатной и тёплой. Сашка завозился, чмокнул губами и что-то пробормотал.

Я стоял над кроваткой долго, просто глядя на него. Это был мой якорь. Моя главная мотивация. Не Империя, не Наполеон, не амбиции «попаданца». А вот этот маленький человек с деревянным инструментом в обнимку.

* * *

К полудню следующего дня я уже был на заводе. Собрал всех ключевых людей в своём кабинете — Николая Фёдорова, Александра Зайцева, Павла Соболева, Савелия Кузьмича. Показал им письмо с печатями генерального штаба.

Николай медленно протёр пенсне, перечитывая текст второй раз. Александр присвистнул, откинувшись на спинку стула. Павел Соболев хмуро молчал, барабаня пальцами по столу. Савелий Кузьмич почесал бороду и изрёк:

— Ну, барин, дела-то какие. Генералы заинтересовались. Это ж теперь нам спуску не дадут.

— Именно, — кивнул я. — Спуску не дадут. И это хорошо и плохо одновременно.

— Почему плохо? — не понял Александр. — Мы же хотели признания! Вот оно, признание на самом верху!

— Плохо, потому что признание — это ещё и ответственность, — объяснил Николай, складывая письмо. — Если генералы считают телеграф стратегическим оружием, они будут требовать его немедленно и в больших количествах. А мы едва справляемся с одной линией.

— Правильно говоришь, Коля, — я встал и подошёл к карте, висевшей на стене. — Смотрите. Вот Тула. Вот Москва. Мы почти дотянули линию. Ещё месяц, может, полтора — и будет готово. Но генералы не остановятся на этом.

Я провёл пальцем дальше на запад.

— Они захотят линию до Смоленска. До Витебска. До самой границы. Потому что когда придёт Наполеон — а он придёт, господа, это уже не «если», а «когда» — им нужно будет управлять армиями в режиме реального времени. Без телеграфа они слепые и глухие.

— Тысячи вёрст, — прошептал Павел Соболев, глядя на карту. — Это же… это невозможно, Егор Андреевич. Мы и до Москвы еле тянем, чуть не умерли уже все от усталости.

— Возможно, — жёстко сказал я. — Потому что другого выхода нет. Либо мы это сделаем, либо Россия проиграет войну. Всё так просто.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Я видел в их глазах страх, усталость, сомнение. Но видел и другое — решимость. Эти люди прошли со мной через ад строительства начала первой линии. Они знали цену каждому метру провода, каждому узлу на канате. И они понимали ставки.

— Что будем делать? — спросил Николай Фёдоров, и в его голосе уже не было сомнений. Только деловитость учёного, планирующего эксперимент.

— Масштабировать, — я вернулся к столу и достал чистый лист бумаги. — Нам нужно превратить штучное производство в поточное. Нам нужны не бригады мастеров, а фабрики. Не десятки рабочих, а сотни. Не месяцы на версту, а недели.

Я начал быстро набрасывать схему.

— Первое: производство провода. Савелий Кузьмич, сколько у нас сейчас линий по изготовлению изолированного провода?

— Две, барин, — ответил кузнец. — На заводе. Работают в две смены. Выдают по три версты провода в неделю.

— Мало. Нужно минимум десять линий. Можем организовать?

Савелий задумался, считая что-то в уме.

— Можем. Но нужны люди. Обученные. И оборудование. Экструдеры эти ваши, ванны для вулканизации, прессы. Это ж не за неделю делается.

— Нужно за неделю, — отрезал я. — Николай, ты поможешь ему с технической стороны. Обучишь мастеров, проконтролируешь качество.

— Слушаюсь, — кивнул Николай.

— Второе: столбы и крепления. Павел, у нас налажена заготовка?

— Более-менее, — Соболев кивнул. — Лесопилки работают хорошо. Столбов навалом. Пропитка дёгтем идёт. Проблема в транспортировке — возить их за сотни вёрст…

— Тогда строим лесопилки на месте, — решил я. — Где будет идти линия — там и пилим. Мобильные бригады. Пилорамы на колёсах, если потребуется. Лес везде есть, используем местный. Обязательно привлекаем армию. Везде где по ходу нашей линии есть гарнизоны — там можно надеяться на поддержку и рабочие руки. Помощь от военных гарантирована генералом Каменским.

— Крепления? Изоляторы?

— Керамика — в Туле, на заводе. Удвоить производство. Металлические крепления — у Савелия. Громоотводы — тоже. Стандартизируем всё до последнего гвоздя. Чтобы любой мастеровой мог собрать участок по чертежу, не