Фельдмаршал, уже давно пришедший в себя и практически не чувствовавший последствий недавнего тяжелого падения (полученного в ходе внезапной русской атаки), тяжело дыша, залез на осыпающийся песчаный бруствер. Опершись на эфес шпаги, он стал напряженно всматриваться во мрак.

Ему как опытному военачальнику было решительно непонятно: почему русские так и не развили свой дневной успех? Они же прорвали линию! Имея все возможности хлынуть в город, они почему-то откатились. И почему сейчас вокруг Пскова стоит эта зловещая, мертвая тишина? Самым оптимальным, хрестоматийным решением для русских сейчас был бы ночной штурм. Они же умеют это делать.

Переговоры, как Горн понимал, закончились ничем, сдавать город он не собирался. Так почему враг медлит?

Фельдмаршал до боли в глазах всматривался в ничейную полосу. В бледном свете выглянувшей из-за туч луны он разглядывал кусты, рытвины, земляные кочки… и вдруг поймал себя на мысли, что находит их какими-то неправильными. Неестественными.

— Что-то тут не то… — одними губами пробормотал он себе под нос.

Многолетняя звериная чуйка старого вояки внутри фельдмаршала завопила сиреной. Волоски на затылке встали дыбом. Он уже открыл рот, чтобы отдать спасительный приказ немедленно изготовиться к бою, а самому рвануть прочь, под защиту каменных крепостных стен, как вдруг…

Кочки и изломанные кусты ожили.

Земля зашевелилась. Покрытые грязью, обмотанные ветками и пожухлой травой фигуры стали бесшумно вырастать из-под земли, словно жуткие лесные эльфы и тролли из древней скандинавской мифологии. Это были русские «ползуны». И тут же ночную тишину разорвал множественный, сухой щелчок спускаемых тугих тетив. В ход пошло бесшумное, но смертоносное оружие — легкие многозарядные боевые арбалеты.

Стоящие у подножия бруствера шведские офицеры из свиты Горна даже не успели вскрикнуть. Они рухнули в грязь, пробитые короткими гранеными болтами, впившимися в их тела как в плотную перину. Команда строителей, увидев, как из тьмы восстают демоны и убивают их командиров, в панике побросала лопаты и бросилась врассыпную.

Горн тоже был готов побежать. Жить хотелось отчаянно. Но он стоял на самом гребне высокого бруствера. Быстро спуститься с него можно было только одним неблаговидным способом: нырнуть рыбкой вниз и позорно скатиться кубарем в спасительную траншею?

Возможно, тогда у него и были бы шансы уйти живым. Но вековая дворянская гордость, вбитая с молоком матери, не позволила фельдмаршалу унизиться перед врагом. Он с лязгом обнажил длинную шпагу, встал в стойку и приготовился принять свой последний бой на вершине холма.

Но красивого поединка не вышло. Из темноты вынырнула тень, и тяжеленный, набитый мокрым песком мешок с глухим хрустом обрушился прямо на голову шведского командующего.

В глазах Горна вспыхнули звезды. Он потерял равновесие и всё же скатился с бруствера — но не назад, к своим, а вперед, прямо в объятия врага. На дне воронки его тут же подхватили чьи-то железные, цепкие руки, скрутили и поволокли волоком в сторону русского лагеря.

И тут шведский караул, наконец, опомнился. Из ближайшей траншеи, освещая путь факелами, на выручку своему командиру с яростным ревом бросился дежурный взвод гренадеров.

— Бах! Бах! Бах!

Ночную тьму разорвали ослепительные вспышки. Это русские диверсанты привели в действие ручные гранаты. Густое облако едкого белого дыма, начиненное рваными кусками чугуна, ударило прямо в лицо бегущим шведам. Первые ряды спасателей рухнули, заливая землю кровью.

Оставшиеся в живых шведы с примкнутыми штыками ворвались в дым. Завязалась страшная, безмолвная рукопашная схватка. Русские «ползуны», прикрывая отход той группы, что тащила бесчувственного Горна, работали страшно и деловито. Они не стреляли, чтобы не привлекать лишнего внимания артиллерии, они резали. Умело, профессионально, со знанием дела, словно бы опытные работник на скотобойне.

В свете упавших факелов мелькали короткие тяжелые тесаки и кинжалы. Шведский сержант попытался прорваться сквозь заслон, но рослый русский диверсант играючи отбил его штык предплечьем, закованным в скрытый наруч, и всадил нож шведу под подбородок. Группа прикрытия держала узкий проход среди воронок с фанатичным упрямством, связывая боем превосходящие силы противника и перемалывая их в кровавой мясорубке.

А спустя мгновение с русских позиций, из-за невидимой линии фронта, дружно ударили винтовальники. Свинцовый град заградительного огня прошелся прямо поверх голов отходящих диверсантов, прижимая к земле те шведские отряды, которые еще были способны оказать хоть какое-то сопротивление, но катастрофически не успевали прийти на помощь.

Голова шведского фельдмаршала безвольно моталась из стороны в сторону. Его ноги в дорогих ботфортах волочились по сырой земле, периодически болезненно спотыкаясь о камни и кочки. Ледяная вода из лужи, плеснувшая в лицо, заставила Горна прийти в себя. Голова раскалывалась так, словно в нее забили железнодорожный костыль, перед глазами плясали красные круги, но этот первобытный шок не мешал фельдмаршалу логически мыслить. Пазл в его голове сложился мгновенно. Ночная вылазка, странный приказ, истерика Ашеберга.

— Командующий… он меня сдал, — хрипло, выплевывая грязь, прошептал Горн, осознав всю глубину предательства.

Один из тащивших его диверсантов, услышав бормотание пленника, коротко размахнулся и вновь нанес профессиональный, выверенный удар рукоятью тесака по затылку.

Горн мгновенно отключился, провалившись в спасительную темноту. Чтобы спустя некоторое время вновь прийти в себя — уже сидящим на жестком стуле, со связанными за спиной руками, под тяжелым, надменно улыбающимся взглядом русского главнокомандующего Ромодановского.

* * *

Москва.

1 июня 1685 года.

Время невероятно ускорялось. Старые бояре и приказные дьяки в голос жаловались на то, что в такой вечной суете и беготне просто невозможно жить. Раньше-то жили по принципу: обещанного три года ждут, сейчас установлено даже время ответа по требованиям. И пусть это время до месяца, но после, если ответ ведомством не дан, неминуемое, причем прописанное Уставом о службе государевой, следует наказание. Рублем прежде всего.

А еще я своим примером доказывал обратное: жить можно, даже когда темп становится еще более бешеным. Я ведь живу, еще и жене внимание уделяю. Правда в седле провожу очень много времени, или в переездах в карете, но это вторично.

Возложенные на меня обязанности я старался выполнять по совести, да так, чтобы ни у одной собаки во дворце язык не повернулся сказать, что я зря штаны протираю. Напротив, консерваторы то и дело пытались бить челом государю, чтобы тот меня урезонил. А то я, видите ли, боярину Шеину за неделю два раза плешь проедал, и каждый раз требовал ускорить литье.

Ну а