Меншиков затормозил у лавки скорняка, вцепившись в соболиную шкурку.

— Почем товар?

— Для тебя, барин, пять рублев, — не моргнув глазом, выдал купец.

— Пять⁈ — Александр Данилович аж поперхнулся от такой наглости. — Да ты креста на себе не носишь, ирод!

Пока титаны коммерции выясняли отношения, я отошел в сторону. Взгляд зацепился за соседний прилавок, где бойко шла торговля пузатыми глиняными бутылями в лозовой оплетке. Товар разлетучивался как горячие пирожки.

Перехватив пробегающего мимо парня, я кивнул на посуду:

— Что за диковина?

— Грелки, дядя. Кипятку нальешь, пробкой заткнешь — и в сани, али под перину. До утра тепло держит. Глина-то, она жар любит.

Я хмыкнул. Вот она, народная физика в действии. Высокая теплоемкость керамики плюс теплоизоляция лозы. И никаких тебе паровых котлов и сложных расчетов — чистая эмпирика.

Мужик на снегоступах — широких, плетеных из ивы лаптях — прошел по целине легко, не проваливаясь, подтверждая торжество простых решений. Я вернулся к Меншикову, который, уже сторговав шкурку за три рубля, сиял самодовольством.

— Видишь, Гришка, — поучал он, пряча добычу. — Купец он везде купец. Нос по ветру держит. Зима лютая, а он барыш считает.

Вечерний прием у воеводы Татищева прошел в деловом тоне. Я привычно изображал мебель за спиной Меншикова.

Василий Никитич Татищев был молод — всего двадцать три года — но держался с пугающим достоинством. В отличие от заискивающих немецких князьков, он говорил с царем как профессионал с заказчиком. Четко, по делу, без лишних реверансов.

— … таким образом, Государь, все налажено. Дороги на Псков и Петербург расчищены, — докладывал он, уверенно водя пальцем по карте. — Организован обогрев для ямщиков и лошадей. Фураж и топливо заготовлены с избытком. Путь до столицы пройдет без задержек.

Слушая его, Петр светлел лицом. Он привык, что в России без дубины и личного ора ничего не вертится, а тут — система работает сама.

— Молодец, Татищев. Хвалю. Не ожидал. Думал, тут тоже все по норам попрятались, а ты, гляжу, хозяин. Будешь у меня Сибирью управлять. Там такие управленцы нужны позарез.

Татищев сдержанно поклонился, принимая назначение как должное.

— Есть новости из столицы? — Меншиков потянулся к графину с вином.

— Так точно, Александр Данилович, — воевода протянул запечатанный пакет. — Наместник шлет указы еженедельно. Строг, но справедлив.

Пока Светлейший ломал сургуч, я напрягся. Новости от Алексея. Что там стряслось?

— … требует провести перепись всех кузнецов, литейщиков, плотников… — бормотал Меншиков, бегая глазами по строкам. — Вводит монополию на железо, селитру и уголь. Все изъять в казну, на нужды обороны и «Великой Стройки».

— Какой еще стройки? — Петр нахмурился, отставляя кубок.

Татищев развел руками:

— Не ведаю, Государь. Дело секретное. Но говорят, народу туда согнали тьму. И днем, и ночью стук стоит, земля дрожит.

По спине пробежал мерзкий холодок. Что Алексей затеял без меня? Он же не мог… Не мог запустить какой-то из моих черновых проектов, который я даже не начинал рассчитывать? Парень он талантливый, но увлекающийся. Без инженерного надзора такая инициатива может рвануть почище порохового склада.

— Ладно, — отмахнулся Петр, хотя в глазах осталась тревога. — Доедем — увидим. Главное — армия сыта, люди в тепле. Спасибо тебе, воевода.

Мы вышли на улицу, где мороз отступил до комфортных минус двадцати. Оттепель.

Армия получила три дня отдыха — три дня чистого блаженства. Солдаты оттаяли душой, на лицах появился румянец. Пока чинили амуницию и подковывали лошадей, я латал своих «Бурлаков», приводя механизмы в порядок.

В перерывах я бродил по городу, впитывая атмосферу. Заходил в церкви, слушал гулкий, вибрирующий звон колоколов, смотрел на древние стены. Здесь была Русь — не та, которую я ломал об колено и перестраивал, а настоящая, корневая. И она была сильна. Сильна своей невероятной адаптивностью, способностью находить простые, как топор, решения сложнейших проблем.

Новгородцы не ждали чуда и не молились на прогресс. Они просто жили. Утепляли дома, топили печи, торговали. Им не нужны были мои паровые машины, чтобы не замерзнуть — хватало вековой смекалки. И это вызывало глухое уважение.

Впрочем, тревога не отпускала. Что за «Великая Стройка»? Что за тайны в Петербурге? Алексей, мой лучший ученик, которого я учил осторожности и расчету, кажется, решил переплюнуть учителя в масштабах. И это пугало до дрожи.

На третий день колонна двинулась дальше. От Новгорода до Петербурга — рукой подать, последний рывок.

Дорога была идеальной — Татищев не соврал. Расчищенный, укатанный тракт стелился под полозья. Каждые двадцать верст — ямские станции, свежие лошади, горячий чай. Логистика, достойная двадцать первого века.

Мы шли быстро. «Паровой поезд» больше не тянул сани — машины шли своим ходом, бодро выбрасывая пар. Настроение в армии царило праздничное, солдаты горланили песни, предвкушая скорую встречу со столицей.

Финальный бросок вышел на удивление легким. После новгородской передышки, бань и сытного рациона у армии словно открылось второе дыхание. Лошади шли бодро, косясь на заснеженные ели и фыркая паром, а «Бурлаки», подлатанные в местных кузницах, пыхтели ровно, перестав кашлять черной сажей. Сжалилась даже погода: ветер стих, небо очистилось, и холодное, низкое солнце залило мир ярким, обманчиво весенним светом.

Тракт вился вдоль Волхова, а затем, свернув на Ладогу, превратился в идеальное шоссе. Лед держал крепко: ровная, отшлифованная ветрами поверхность, никаких ям и ухабов — мечта логиста. Растянувшись на версту, наш караван напоминал черную змею, ползущую по ослепительно белой скатерти.

Сидя на жестком облучке фургона и щурясь от солнца, я подводил итоги. Мы сделали невозможное: прошли сквозь ледяной ад, сохранив боеспособность армии. Моя техническая авантюра с «поездом» оправдала себя на сто процентов, и даже Дюпре, хоть и косился с подозрением, вынужден был признать торжество русской инженерной мысли над французской теорией.

Впрочем, мысли все чаще убегали вперед. Петербург. Мой город.

Странное, сюрреалистичное чувство — возвращаться туда, где ты официально числишься мертвым. Словно подглядываешь в замочную скважину за собственными поминками. Что там? Скорбь? Или жизнь, как вода, уже сомкнулась над местом падения камня, и мое имя превратилось в архивную строку?

В памяти всплыло Игнатовское. Мастерская, запах масла, металлической стружки и остывающего горна.

Жив ли там мой дух, моя философия, или новые хозяева перекроили все по своим лекалам?

Рядом, высунувшись из окна своего возка, ехал Меншиков. Походный тулуп