Айдар-мирза медленно перебрал чётки, и в тишине шатра негромко застучали янтарные бусины:

— Ты заставляешь врагов работать на себя. Маметкул не знает, что служит твоим целям. Казаки не знают, что их ловушка сама станет ловушкой. Это… — он помолчал, подбирая слово, — … достойно самого Тамерлана.

— Не льсти мне, — отмахнулся Кутугай, но в уголках его губ мелькнула тень довольной улыбки. — Я просто делаю то, что должен. Эта земля принадлежала нашим отцам и дедам. Казаки думают, что победили нас, когда убили Кучума. Но Кучум был всего лишь одним человеком. Мы — народ. И мы никуда не уйдём.

Темир-бек поднялся, расправив широкие плечи:

— Когда выступать?

— Будь готов в любой момент. Мои люди следят за всеми. Ты получишь знак.

— Понял. — Темир-бек коротко поклонился и направился к выходу из шатра.

Айдар-мирза тоже встал, но задержался на мгновение:

— Кутугай… если всё получится… ты станешь новым ханом? Вместо этого мальчишки?

Мурза долго молчал, глядя на догорающее пламя светильника. Потом негромко произнёс:

— Сначала — победа. Потом будем думать о титулах. Иди, друг. Готовь своих людей и пушки. Скоро они заговорят.

Айдар-мирза кивнул и вышел вслед за Темир-беком. Полог шатра опустился за ним, и Кутугай остался один. Он снова склонился над картой, и его палец медленно прочертил путь от Кашлыка до Тобольска и обратно.

Скоро, думал он. Очень скоро всё решится.

* * *

Я сидел на краю бревенчатой пристани, свесив ноги над мутной водой Иртыша. Солнце припекало затылок, но уходить в тень не хотелось. Здесь, над рекой, хотя бы тянуло ветерком, а в городе стояла духота.

Я подобрал щепку и бросил в воду. Она закружилась в ленивом водовороте и поплыла к противоположному берегу, где темнела полоса леса. Там, за этим лесом, за протоками и болотами, собирались люди, которые хотели нас убить. И план Ермака состоял в том, чтобы выйти им навстречу.

У меня были сомнения в том, что это правильно, однако Ермак только усмехнулся в бороду и похлопал меня по плечу своей тяжёлой ладонью.

— Ты, Максим, голова светлая, — сказал он тогда, — но воевать мы умеем. Маметкул придёт под Тобольск с тысячей сабель, а то и больше. Если мы отсидимся за стенами здесь, он возьмёт острог, вырежет гарнизон, а потом со всей силой явится к нам. А если ударим в спину, когда он штурмовать начнёт — другое дело.

Логика в этом была. Но логика — штука хитрая, она работает только тогда, когда все условия известны. А мы не знали почти ничего. Сколько людей у Маметкула на самом деле? Тысяча — это слова Ибрагим-бая, а насколько им можно верить?

Я потёр переносицу. От постоянного напряжения начинала болеть голова.

Самое скверное — что план оставлял Кашлык почти без защиты. Ермак собирался отправить в засаду большую часть боеспособных казаков. В городе останется горстка людей на стенах. Если кто-то ударит с другой стороны, пока мы будем гоняться за Маметкулом…

Впрочем, ударить было некому. В этом Ермак был уверен, и я понимал почему. Мурза Кутугай, нынешний глава татар — если это можно так назвать, — сидел в своих кочевьях и палец о палец не ударил бы ради спасения Маметкула. Эти двое ненавидели друг друга с такой силой, что дальше некуда. Кутугай стал главным после смерти хана Кучума, но власть его была шаткой. Для Кутугая идеальным исходом было бы, если бы Маметкул сломал зубы о наши остроги и сгинул под стенами Тобольска. Тогда мурза остался бы единственным вождём, способным собрать татар.

Получалось странно: Кутугай хотел того же, чего и мы — чтобы Маметкул погиб. Вот только доверять ему было бы глупо. Он не союзник. Он просто выжидает, как стервятник над полем битвы.

А мы выходим из-за стен. Подставляемся. Ставим всё на один удар.

Я снова бросил щепку в воду и проводил её взглядом.

Может, я слишком осторожен. Может, просто не понимаю, как воюют казаки — не числом, а дерзостью, не стенами, а внезапностью. За эти годы я видел достаточно, чтобы уважать их способ ведения войны. Но всё равно не мог отделаться от ощущения, что мы делаем ошибку.

Движение на берегу привлекло моё внимание. Я прищурился, заслоняя глаза от солнца.

По каменистой отмели ниже городских стен прохаживался человек в ярком красном халате. Ибрагим-бай.

Именно Ибрагим-бай принёс весть о походе Маметкула. Именно его словам мы доверяли, выстраивая весь план.

Я смотрел, как он ходит вдоль воды — туда, обратно, снова туда. Странная прогулка. Обычно Ибрагим-бай был занят: сновал между складами и торговыми рядами, что-то высчитывал, с кем-то спорил, куда-то торопился. А сейчас бродил по пустому берегу в самое жаркое время дня, когда нормальные люди прятались в тень.

Да ещё этот халат. Красный, как кровь, как маков цвет. Я помнил Ибрагим-бая в разных одеждах — он любил хорошую ткань и не стеснялся это показывать. Но такого яркого халата я на нём не видел. Или видел, но редко. В городе, среди узких улиц и бревенчатых стен, такой наряд имел смысл — показать достаток, солидность. А здесь, на открытом берегу, под палящим солнцем?

Купец остановился, поднял руку, поправляя тюрбан. Потом пошёл дальше, снова остановился. Снова поднял руку — теперь словно отгоняя слепня.

Я знал, что стены Кашлыка видны издалека. А уж человек на отмели — яркое красное пятно на сером камне — был бы заметен за версту. Может, и дальше.

Что было на другом берегу? Лес.

Ибрагим-бай повернулся лицом к реке. Постоял, глядя на воду, на тёмную полосу леса вдали. Потом снова поднял руку — высоко, словно приветствуя кого-то.

Я почувствовал, как холодеет затылок, несмотря на полуденный зной.

Сигналы? Нет, глупость. Кому он мог сигналить? И о чём? Что казаки ещё в Кашлыке? Что уходят? Когда именно уходят? Сколько остаётся?

Но почему тогда красный халат? Почему именно в эти дни, когда решается судьба похода? Почему эта странная прогулка взад-вперёд по берегу, эти взмахи рукой?

Может, я вижу то, чего нет. Может, старый купец просто разминает ноги после долгого сидения в душной избе. Может, ему жарко, и он машет рукой, отгоняя мух. Может, халат — просто халат, который он надел, не задумываясь.

А может, и нет.