— Чем таким дивным он еще кроме невольников торг ведет?

— Шелка у купца — загляденье, — ответил Егор тут же, еще больше пригибаясь. — Шкатулки дорогие с жемчугами, перстни да гривны золотые, камни самоцветные резные. Нам для цехов такой товар нужен. Краски для тканей, очень добрые, о которых, мы много наслышаны. Квасцы да чернила, киноварь, малахит, бирюза да кораллы, жемчуга. Мы совет с мастерами держали, и вот осмеливаемся испросить твоего разрешения купить тех невольных, полста гривен за гурт.

— Что действительно такой хороший товар эти его квасцы да чернила? Лучше моих?

— Добрый товар, ответствуем тебе, твоему конечно неровня, да только твой уж месяц как вышел весь, да и невольный люд его на многие дела гож.

— Хорошо, Егор, я тебе верю, да только и мне тоже моих же собственных правил нарушать не хочется. Давай сделаем так, будто ты осмелел да без моего дозволения у того купчишки невольный люд и купил. Сотнику Науму я скажу, чтоб потом с ними порешил, что делать, но кто спросит, ты молчи, говори, что я о таком торге и не слышал ничего. Да и напомни купчишке тому, что ты головой своей рискуешь за такое дело. Расскажи чужестранцу, как лют я на расправу, да приукрась, чтоб неповадно другим было впредь тащить в крепость рабов на торг. И месяца не пройдет, как они начнут мне всех невольников тащить! То, что тебе товар их нужен, я понимаю, вот только чужих невольников покупать в довесок это не дело.

Довольный тем, что смог меня убедить и задобрить дорогим подарком, Егор поклонился и выбежал из мастерской. Мартын недовольный всем происходящим, наладился было дать щелчка Егорке, но промахнувшись, расшиб себе палец о косяк. Засунув его в рот, проводил цехового мастера лишь грозным взглядом, и перечить моему решению не стал. Как бы отвечая на его молчаливый вопрос, я стал рассуждать вслух:

— Купишь одного раба, тебе трех приведут. Работников мне хватает и без них, а вот солдат, воинов — не сыскать. Станется, что при таких темпах развития, мне скоро еще одну стену ставить придется, в нынешней крепости уж людей как в тесном бочонке.

— От дурных князей под твою защиту многие подались, — ответил Мартын, разглядывая посиневший ноготь, — да и вольные с поселений тоже тянутся. Стену, все едино ставить придется. А то и новый град заложить.

— Ты Мартын смотри в оба. Придет, крепкий да сильный, с оружием умелый — привечай. Дальний поселок на болоте и тот, что у Гусиного озера, те земли заселяй. Семьи пусть там оставляют, а сами в крепость. Гоняй их до седьмого пота усердней.

— Полно батюшка! О твоих стрелках слава не то что до Владимира, до Ярославля и Новгорода дошла.

— Не подлизывайся Мартынка! Делай что велю! Я лично, каждого буду проверять! Ну, все, пойди, присмотри за тем купчишкой, чтоб мастеров моих не обманул, надо будет, так пригрози. И заодно Наума отвлеки, а то вцепился в купчишку словно репей. Боюсь, ненароком зашибет. — Мартын хохотнул: — А не зашибет — так, я помогу… — И, увернувшись от моей затрещины, выскочил в дверь.

Оставшись один в мастерской, я закрылся на все замки и засовы, захлопнул ставни на окнах и зажег фонарь. Надев на руки перчатки, нащупал за полками с инструментом неприметный кирпич и, вынув его из кладки, дернул потайное кольцо замка, спрятанное под ним. Бесшумно, удерживаемые только противовесом, опустились в углу две половицы, открывающие узкий проход на внутреннюю лестницу башни. Лестница была такой узкой, что пройти по ней я мог только боком. Триста семьдесят ступеней в глубокое подземелье, десять коварных, смертельных ловушек способных размолоть человека в фарш. Пять дверей со сложными механическими замками, да так хитро устроенными, что если не закрыть первую дверь, последняя, железная будет вовсе неприступна, а при попытке взлома, похоронит вора под грудой камней. За последней дверью — каменный лабиринт, несколько просторных комнат с припасами, колодезный зал. Мой личный бункер, скрытый от посторонних глаз. Тоннели лабиринта тянулись под землей на несколько сот метров и имели несколько выходов. Один из них на обрывистом берегу реки. Там был вырыт, закрыт решеткой и тщательно замаскирован грот с большой лодкой на случай экстренной эвакуации. Второй выход — в лесной чаще. Ближе к болотам, где располагалось логово оборотня. Здесь же, в глубоком подземелье, я хранил всю казну, небольшой оружейный склад. Почти два года ушло на то, чтобы сделать эти подземелья. Об их существовании знали немногие, и уж точно никто не знал, как в них войти. Секции и уровни лабиринта делались отдельно, а после завершения закапывались. Мне потом самому лично приходилось открывать проходы, последовательно соединяя их в разветвленную сеть.

В последней комнате той самой, где хранилась казна и особо ценные вещи, стоял сейф. На самом деле ничего ценного, возможно с точки зрения здешних людей, в сейфе не хранилось. Расчистив место на столе от пыли и мелкого песка, я поставил фонарь и открыл тяжелую створку стального ящика. Для любого вора после долгих стараний, если он конечно выживет и доберется до сюда, ждет лишь разочарование. Толстенная, весьма потертая за годы «Энциклопедия забытых рецептов» — книга, сделавшая меня особенным в это мире, тугой валик пергаментов, с личными записями и рецептами. Существующее в единственном экземпляре кремневое ружье, кожаный ремень с латунной солдатской пряжкой и железная подставка с камертоном. Тот самый камертон, а точнее сказать прибор, который выбросил меня в это дикое средневековье из уютного двадцать первого века. Неизвестно кем созданный, нелепо попавший в мои руки инструмент, круто изменивший судьбу, как мне кажется теперь не только мою. Сколько отчаянных экспериментов, я проводил над этой чертовой железякой. Как только не пытался запустить скрытый в металле механизм — ничего не получалось. Прибор был словно одноразового использования: выполнил свою миссию и больше ни на что не годился. Он сделал свое дело и теперь стал просто артефактом неясного назначения. Не осталось надежды вернуться в свое время. Я знал это, догадывался, но не мог поверить. Не мог принять тот факт, что мне суждено жить и умереть в этом времени, не имея возможности заглянуть в будущее. Хоть на короткий срок вернуться в тот мир, откуда я пришел. Не знаю, зачем я хранил прибор, если можно его так назвать. Не пытался уничтожить и совершенно перестал проводить эксперименты над ним. Сдался, скис, смирился с участью. С другой стороны, если отбросить эмоции