Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 119
время контролировавший проект строительства московских небоскребов, был арестован.
Раскапывая прошлое
В расширении Москвы и ее наползании на Подмосковье не было ничего удивительного. Подобные процессы происходили со многими большими городами. Быстрая урбанизация московских пригородов в середине ХХ века, наверное, напоминала рост Рима во II веке н. э. или Лондона – в веке девятнадцатом. Тогда Уильям Блейк наблюдал за тем, как северная часть Лондона постепенно поглощала ближайшую сельскую округу, и отголоски его тревожных мыслей об этом вошли в стихотворение «Иерусалим». Как пишет Элизабет Маккеллар, «прошлое и настоящее сливались в сознании Блейка с северной окраиной города, которая представилась ему неким идеальным пейзажем, олицетворением пасторального совершенства, как раз в тот момент, когда она стала навсегда исчезать под натиском городской застройки»[615]. В сознании советских людей расширение города больше связывалось с положительными явлениями – модернизацией и прогрессом. И все-таки быстрота расширения Москвы в послевоенные годы не могла не тревожить жителей самих окраин.
В 1951 году эти страхи в юмористическом виде оказались изображены на карикатуре в журнале «Крокодил» (илл. 5.7). Старушка, собирающая в лесу грибы, восклицает: «Батюшки! Грибы растут, как новостройки!» Строительные краны и небоскребы так близко подошли к подмосковным лесам, что теперь уже они задают темпы живой природе. В Подмосковье природная и городская среда поменялись местами: небоскребы стали мерилом, на которое равняется все растущее.
Илл. 5.7. Крокодил. 1951. 30 июля
В свою очередь, советские архитекторы и официальные лица изначально почти не видели в проекте московских небоскребов противоречия между традицией и прогрессом. Спроектированные так, чтобы стилистически напоминать кремлевские башни, высотки мыслились не как орудие разрушения, а как памятники, которые своей формой и символикой незаметно соединяли далекое русское прошлое с советским настоящим. И все-таки прошлому и настоящему суждено было наскочить друг на друга: в 1949 году рабочие, рывшие котлован для небоскреба в Зарядье, раскопали материальные следы московской старины. Хотя возведение высоток и было, безусловно, первостепенной задачей послевоенной Москвы, к задачам того же порядка относилось и обнаружение исторических корней советской столицы. С 1949 по 1950 год на стройплощадке в Зарядье были развернуты масштабные археологические раскопки шести экспедиций.
С начала 1940-х годов большой интерес к Зарядью проявляли археологи из Института истории материальной культуры[616]. С 1941 года этот институт вместе с Академией архитектуры начал уточнять сведения о домах в Зарядье и собирать материалы на месте уже снесенных зданий, стоявших ближе к реке. Постановление 1947 года о небоскребах открывало невиданную дотоле возможность провести в этом месте полноценные раскопки. В 1949 и 1950 годах Институт истории материальной культуры и Музей истории и реконструкции Москвы сообща организовали раскопки в Зарядье (илл. 5.8). Они стали одним из нескольких этапов раскопок в Москве, объединенных в одну Московскую археологическую экспедицию, которую с 1946 по 1951 год возглавлял молодой археолог Михаил Рабинович (ему было тогда чуть за тридцать).
Илл. 5.8. Раскопки в Зарядье. 1950 г. Собрание ЦГА Москвы
Археологическая повестка хорошо вливалась в культурную атмосферу послевоенных лет. Изучение Зарядья археологами стало частью общего курса того времени на возвеличивание русской национальной культуры[617]. Хотя в 1930-е годы возможности для раскопок открывались на многих московских стройплощадках, советские археологи уделяли городу мало внимания[618]. Но благодаря идеологическим кампаниям, развернутым в конце 1940-х, отношение ученых к Москве переменилось. Торжества в честь 800-летия Москвы по всему Советскому Союзу стали для многих одним из первых послевоенных праздников, но еще это событие ознаменовало более глубокий политический и культурный сдвиг. Юбилей явился частью обширной программы, призванной сделать Москву символическим центром не только Советского Союза, но и расширявшегося социалистического мира. Как вспоминал Михаил Рабинович, у директора Института истории материальной культуры Александра Удальцова празднование 800-летия Москвы вызвало чувство некоторой неловкости. «В этом первом городе мира еще ни разу не было настоящих раскопок, тогда как в десятках других больших и малых городов – начиная с Киева и кончая Звенигородом», их институт раскопки провел. «Выход, казалось бы, прост: организовать раскопки в Москве», – писал Рабинович[619].
В послевоенные годы Рабинович возглавлял работу Московской археологической экспедиции: вначале вдоль реки Яузы, затем в Подмосковье (в Сокольниках, Черемушках и Филях) и наконец в самом Зарядье[620]. Как вспоминал Рабинович, именно там его команду ждали самые интересные находки. Под Зарядьем, на глубине пяти или шести метров, залегал слой, в котором сохранились фрагменты глиняных блюд, датировавшихся X–XIII веками. Еще среди откопанных предметов старины была керамика, стеклянные бусы и шиферные пряслица. Но эти раскопки позволили найти не только мелкие предметы старины. Под землей хорошо сохранились остатки жилого квартала с домами, улицами и стенами. Это поселение, много веков скрывавшееся под Зарядьем, оказалось очень древним – оно было старше легендарного основателя Москвы Юрия Долгорукого[621].
Хотя Рабинович весьма успешно справлялся с возложенной на него задачей, вскоре он стал жертвой тех самых сил, которые, собственно, и инициировали археологические раскопки в Москве. В 1951 году директор института пригласил Рабиновича к себе в кабинет. Как вспоминал археолог, Удальцов сообщил ему неприятную новость, испытывая явную неловкость. Он объяснил, что понижение Рабиновича в должности – по существу пустяк, и новый начальник, кого бы ни назначили, «будет чисто номинальный». Сам же Рабинович, как выяснилось, не подходил на роль начальника Московской экспедиции, потому что требовался кто-нибудь «из крупных ученых». Он сразу же оговорился, что работой Рабиновича все «очень довольны», и «никто [его] не снимает». Несмотря на все заверения Удальцова в обратном, тот понял, что дело в его еврейском происхождении: «Между тем было ясно, что дело именно в фамилии»[622]. Археологические работы, проводившиеся в Зарядье в последние годы сталинского правления, оказались неразрывно связаны с тогдашней борьбой с космополитизмом[623]. Разрушительная мощь ждановщины была такова, что даже историческое прошлое превращалось в опасную территорию для тех, кто на нее ступал.
То, что археологи находили под землей в Зарядье, позволяло с большей уверенностью вписать в многовековую историю Москвы новые страницы. Специалисты стали обращаться к государству с просьбами о проведении исторической работы другого рода – уже над землей. То же Зарядье послужило полем боя для защитников памятников старины: они изо всех сил отстаивали необходимость изучить и сохранить архитектурное наследие Москвы перед тем, как его снесут, расчищая место для сталинских высоток. Отдел изучения архитектурных памятников, являвшийся частью московского филиала Союза архитекторов СССР, устроил
Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 119
