То есть в формулах, схемах, в которых многие видели чудесную разгадку национального спасения. Главное – укоренённость, слитность и нераздельность, понимание «я русский», и не нужен никакой дополнительный сложный инструмент.

Совершенно достоевская формула. Так и вспоминается из классика: «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни».

Да и дело Тишина – вовсе не политика, а то, что стало «единственным смыслом, что составило Сашину жизнь».

В 2022 году после начала СВО стала популярной попсовая песня исполнителя Шамана «Я русский»:

Я вдыхаю этот воздух,

Солнце в небе смотрит на меня.

Надо мной летает вольный ветер,

Он такой же, как и я.

И хочется просто любить и дышать,

И мне другого не нужно.

Чувства этого безусловного фундамента, той самой слитности долгие годы не хватало людям. Без этой базы выходили на спекулятивные разговоры о «русской идее», которые походили на известную сказку про белого бычка.

Но на самом деле достаточно этого твёрдого и искреннего: «я русский», а остальное – нюансы, ведь известно, что русские люди – за длинным столом и у каждого есть что сказать.

Это диалогическое целое, где собраны правые и левые, белые и красные, монархисты и коммунисты. Каждый несёт своё, дополняет. При этом есть чёткое понимание единства и нераздельности отечественной многоголосой симфонии, сращивающей времена, народы, пространства в одно уникальное целое с сохранением индивидуального своеобразия каждого.

И, конечно, на тот момент заявка «я – русский» была вызовом, сломом шаблона, когда само слово «русский» сделалось ругательным, синонимом к нему всегда прикручивали «фашизм». Шла зачистка от всего корневого, производился небывалый эксперимент по отмене всего отечественного, чтобы люди забыли сами себя.

Логика примерно такова: «К концу XX века русская культура оказалась на распутье, которое никак не сводится к политическому выбору, но предполагает радикальную смену ее религиозно-светских ориентаций» – писал в 1999 году в журнале «Звезда» культуролог Михаил Эпштейн. Он требовал «пересмотреть основания русской культуры». Таков был магистральный хор времени.

«Русская культура – это культура выверта и надрыва», – писал культуролог. По его словам, «Россия надрывается от огромности своих просторов и съедающей их изнутри пустынности».

Русская культура, построенная на православных основаниях, по Эпштейну, смертельно больна. Практически нет никаких шансов на выздоровление. Единственное, чем она ещё может быть полезна, – позволить апробировать на себе новые способы лечения: привить лекарство и попытаться описать реакцию пациента.

В самом начале 2015 года прочитал в рукописи дебютную книгу литератора из Санкт-Петербурга Дмитрия Филиппова «Я русский». В ней он говорил о преодолении того морока, который напал на страну и людей в девяностые годы. Писал о двух поколениях, которые оказались заражёнными энергиями распада, разрушения.

Отец в своё время служил на подводной лодке на Дальнем Востоке, а с наступлением новых реалий попросту опустил руки, оказался раздавленным как личность, стал тряпкой, целиком погрузившись в мещанский быт потребительства. Его сын – Андрей Вознесенский, как и автор, родился в 1982 году, Советский Союз остался для него лишь воспоминанием детства. Новые реалии наступившего морока, в котором он сформировался, также лишили Андрея во многом воли, чётких ориентиров, сделали «бездомным». Но он не опускает руки, в нём пробуждается жажда правдоискательства, возрождается традиционная отечественная аксиология: что есть добро, а что – зло.

Филиппов показывает, как постепенно в этом поколении зарождается энергия, противостоящая разлому, как оно начинает возвращаться в русло традиционной русской культуры, оппонирующей пустыне, разобщённости, разложению. Происходит возвращение мужчины из ситуации бессмысленного и бесцельного блуждания. Возвращение нашего сегодня, которое многими воспринималось за следствие тотальной ошибки или преступления, в общую канву отечественной истории.

В своё время Дмитрий Филиппов служил сапёром во второй Чеченской кампании. Осенью 2022 года, уйдя с госслужбы, он отправился добровольцем на СВО.

* * *

«Кто я, блядь, такой?» – задался вопросом герой прилепинского романа «Чёрная обезьяна». Он так и не смог на него ответить. У него нет имени. Он – воплощённая пустота, тень, ни то ни сё, мелкий бес. Он неспособен ни на что, кроме метаний и хаотического бега. Полностью сросся с миром «недо» – трясиной, в которой властвует инерция слабости и пошлости, выхолощена воля и свирепствует безусловная подчинённость страстям.

«Какой я?» – подумал Саша Тишин, который «никогда не мучился самокопанием».

Он будто «перебирал себя, тасовал осколки зеркала» и не мог собрать этот пазл. Только непонятные черты, но само лицо не собиралось. Будто тролль из сказки Андерсена разбил это зеркало, а разлетевшиеся осколки попадали в сердца и морозили их. Ещё во время посещения деревни Тишин чувствовал себя «отдельным человеком, почти уже отчуждённым». Поэтому и собирание себя стало путём к преодолению этой отдельности, отчуждения. Преодолению состояния обособленной части.

Процесс собирания своего облика, образа отсылает к православному святоотеческому наследию.

Так, у святого Григория Нисского человек – своего рода зеркало, которое принимает и отражает или отвергает свет божественной красоты. В человеке-зеркале формируется отражение – «подобие красоты первообраза», и сам он при этом оформляется.

Человек, принявший это отражение, становится прекрасным, отступивший – «безобразным» в силу своей невосприимчивости Божественной красоты, закрытости к ней.

Эта способность к отражению устанавливает неразрывную связь и с предыдущими поколениями, делая их единосущными друг с другом.

«Безобразие» – нахождение в своём собственном «веществе», которое обладает характеристиками «бесформенности» и «неустроенности». То самое «недо». Из-за чего и произрастает «уродство», которое, разрастаясь, поражает всё естество, и в нём уже невозможно «увидеть образа Божия». В этом и происхождение зла, «которое осуществляется через незаметное лишение прекрасного», через разрушение общности и преемственности.

У преподобного Григория Паламы очистившийся, просветлённый ум предстает в образе «зеркала, в котором отражается Божественное начало», а сам человек является символическим отображением Бога.

Тишин пытается расшифровать и собрать своё отражение.

Когда едет домой после московской акции, разорившей город, как игрушку, то смотрит в окно, за которым «серое и безрадостное». На стекле отпечаталось и его отражение: «тонкие волосы с упрямым чубом, небритые скулы, тёмная кожа, лоб в ранних морщинках… Обычное лицо». Всё внешнее, маска типического.

Но уже вскоре, во время поездки в деревню, произошло более глубинное постижение отражений, пробуждающих память и составляющих внутреннее естество.

«Одиночество, казалось Саше, недостижимо именно потому, что нельзя остаться воистину наедине с самим собой – вне этих отражений, которые оставили в тебе прошедшие мимо, без обидного репья ошибок, и обид, и огорчений. Какое может быть одиночество, когда у человека есть память, – она всегда рядом, строга и спокойна», – такое «копошение» мыслей происходило в голове Сашки во время дороги.

«Что