Вдруг раздался щелчок по колонийскому селектору и объявляют: осужденному такому-то прибыть в дежурную комнату для освобождения, моё состояние не описать в письменном виде. Я попрощался кое с кем из зэков и пошёл на вахту, где меня тщательно обыскам, отвели на КПП, там опять проверка, сверка, опрос, где родился, статья, срок и т. д., затем вторая дверь открылась и я вышел на свободу, а в руках — справка об освобождена.
О своих первых впечатлениях на свободе Муханкин повествует в романтическом ключе. В какой-то степей это время кажется ему сквозь призму последующего опыта приятным и многообещающим. В «Мемуарах», написанных в ожидании суда, те далекие времена, когда казалось, сохранялась возможность иного развития событий, выглядят по контрасту светлыми и привлекательными. Но дело, похоже, не только в этом. Муханкин, возможно, действительно мечтал о том, чтобы попытаться вписаться в обыденную жизнь, стать также, как все.
Я увидел мать и отчима, которые шли навстречу мне. Вот они, слезы, объятия, мы что-то говорим друг другу, друг друга успокаиваем и идем к белому «Жигуленку». Из машины выходит хозяин, мы приветствуем друг друга, это друг моих родителей, они приехали меня встречать. Мы едем к дому ожиданий, там; переодеваюсь в вольную одежду и чувствую в ней себя как-то неуютно и неуверенно, как-то все с непривычки и что-то стесняет. Мне кажется, что на меня все смотрят и смеются надо мной, и я думаю что я им клоун что ли? Рядом магазин, я с матерью захожу в него и беру матери подарок к 8 марта — хрустальный рог — и там же его дарю.
Весь путь от зоны до Волгодонска я не знал, о чём говорить, слушал молча всех понемногу и смотрел, как за окном автомобиля проплывают поля, лесопосадки, деревни, дороги и дороги. Что ожидало меня впереди, я не знал, хотя не раз перед освобождением думал об этом и не находил ответа, и потому становилось как-то жутко.
А впереди меня ждали семейный накрытый всякими яствами стол, шампанское, коньяк и все это в новой родительской квартире, а это не то что жить с подселением, сами себе хозяева. Впечатлений было много и все непривычное; казалось, на каждом шагу храниться какое-то таинство.
Что значит стать как все? Для Муханкина это, видимо, ассоциировалось с тем, чтобы найти себе подругу завести семью. На первый взгляд, парадоксальнее желание, если учесть явную неприязнь, которую женщины вызывали у него, а также странные и страшные желания, которые их вид будил в нем. Он ничего не сообщает о тех думах, которые возникали у него в годы, проведенные в исправительной колонии, но можно предположить, что садистские эротические фантазии не притихли, скорее, они могли лишь усугубляться, обрастая постепенно новыми элементами и деталями. Возможно, рациональная установка на то, чтобы вписаться в жизнь, все же временно потеснила иррациональные импульсы, прорывавшиеся, например, перед сном, когда смертельно хотелось, зажмурившись, будоражить воображение волшебно-привлекательными, дерзкими, манящими сценариями грядущих кошмаров. Постепенно это вырождалось в своеобразную психологическую игру, и самому творцу подобных фантазий казалось, что они не так уж и значимы и в любой момент могут быть притушены и отброшены, отринуты за ненадобностью. К тому же в колонии было действительно гнусно, мерзко, противно. Хотелось покончить с этим адом и никогда в него более не возвращаться. А спасение виделось в нормальной жизни, в семье.
Опыт изучения обстоятельств существования большинства серийных убийц — сексуальных маньяков свидетельствует о том, что у них есть (или, по крайней мере, когда-то была) семья. С точки зрения посторонних, семья эта могла восприниматься как вполне адекватная или по меньшей мере обычная, хотя, разумеется, изнутри все могло смотреться и несколько иначе. В такой семье вполне могут быть даже дети, что придает ей еще большую внешнюю убедительность. Однако из всего сказанного вовсе не следует, что интимные отношения между супругами естественны и гармоничны.
Обратимся к историям нескольких печально известных серийных убийц, чтобы подтвердить наш тезис.
Так, невинномысский маньяк Анатолий Сливко, учитель физкультуры, специализировавшийся на мальчиках, которых заманивал в глухие места, где подвергал страшным экзекуциям, состоял в браке, в который, правда, вступил довольно поздно, в возрасте чуть ли не 80 лет, уступив матери. Однако, как выяснилось во время следствия, половой акт супруги совершали крайне редко, настолько редко, что все случаи подобного рода можно, как говорится, по пальцам пересчитать. Сам Сливко рассказывал об этом так:
С женой познакомился на работе… Сильных чувств не испытывал, до женитьбы её не трогал и не пытался и даже не целовал. Жена говорила мне потом, что расценила это моё поведение как эталон скромности и только по этой причине вышла за меня замуж. Она была моей первой и единственной женщиной, однако вступить в половую связь с ней после регистрации брака я не смог. Я пытался это сделать, но ничего не получалось, несмотря на искреннее моё желание и обязательство перед женой. Через два месяца после свадьбы жена была у врача-гинеколога и вернулась очень расстроенной, болезненно переживала, нагрубила мне и выгнала из спальни. Я думаю, что девственность жены была нарушена путем медицинского вмешательства… Долгое время я испытывал угрызения совести и беспомощность перед женой, но поделать ничего не мог. Она стала равнодушной ко мне… За семнадцать лет совместной жизни я вступил в половой контакт с женой не больше десятка раз… Несмотря на все усилия… половой член лишь слегка распухал и наступало семяизвержение… Однако жена родила двоих детей (сыновей).
(Цит. по: Слепцов-Кабаидзе С., Яндиев А. Охота на женщин. Ростов н/Д, 1994. С.53)
Не парадоксально ли? В семье двое детей, а на самом деле она является лишь формальным элементом брачной статистики. Вместе с тем очевидна гомосексуальная ориентация маньяка. Все, связанное с женщинами, вызывало у него неприязнь. Так, еще в 22-летнем возрасте он убедился, что, если во время мастурбации вспоминал о женщине, эрекция исчезала. Когда год спустя одна девушка присела ему на колени и попыталась его возбудить, то ему стало настолько плохо, что в конечном счете даже стошнило. Ни одна добрачная попытка близости с женщиной не имела успеха. Зато Сливко обнаружил, что тема мальчиков действует на него вдохновляюще. Однако гомосексуальная ориентация явно сочеталась у него с садистскими и некрофильскими наклонностями. Сам он склонен был объяснять это потрясением, испытанным в 1961 году, в возрасте 23 лет, когда стал свидетелем автомобильной аварии, при которой погиб мальчик 13–14 лет. Мальчик этот был в школьной форме, с пионерским галстуком, в белой рубашке и черных ботинках. Согласно признанию серийного убийцы, на него произвело впечатление обилие крови, растекавшейся по асфальту. У него возникло неудержимое желание иметь такого же мальчика, делать ему плохо, больно.
Очевидно, что главным мотивом, подталкивавшим Сливко к преступлениям, был преимущественно садистско-некрофильский компонент его желаний, а не гомосексуальная ориентация. Это доказывается хотя бы тем, что он не предпринимал, насколько нам известно, попыток поиска гомосексуальных партнеров для удовлетворения своих желаний. Испытанное в 23 года потрясение дало сюжет для последующих интенсивных садистско-некрофильских фантазий, но вряд ли являлось их первопричиной. Можно пожалеть о том, что Сливко в то время не занимался квалифицированный психоаналитик, которому, возможно, удалось бы обнаружить какую-либо психологическую травму, относящуюся к раннему детству и реально обусловившую подобный выверт в психике. Сливко, по-видимому, чувствовал необычность своих внутренних переживаний и длительное время противился им. Брак для него так же, как и для Муханкина, стал, очевидно, попыткой преодолеть свои дерзновенные фантазии, уйти от них. Власть фантазий закономерно оказалась сильнее. Вот как описывал Сливко свои фантазии и связанные с ними противоестественные действия:
