Ещё один неоднозначный, вполне себе «кустурицевский» герой — настоятель Псковско-Печерского монастыря отец Алипий (о котором писал о. Тихон (Шевкунов) в книге «Несвятые святые»). Настоятель — благочестив, справедлив, мудр, но мудрость его весела и даже озорна. Например, отец Алипий разбирается в запрещённой живописи, любит «коньяк по-архиерейски» — совершенно чудовищное пойло на основе армянского коньяка «Двин» пополам с тёплым молоком.

Самого себя автор описывает без всяких превосходных степеней, с самоиронией. Страдания не смакует, пишет о них ровно. И это тоже располагает.

Очень внимателен Шемякин и к эпизодическим героям. Какие роскошные типажи психов, имбецилов, дегенератов, непризнанных гениев вынес он из психушки, где подвергался принудительному лечению на заре туманной юности.

«В этом необычном месте мне предстояло встретиться и с первым олигархом, самым богатым человеком мира, и с гениальным шахматистом, и с сыном президента Соединённых Штатов Америки, который одновременно являлся советским танком… Меня окружали и те, кто мучился в преисподней, и те, кто вкушал здесь райское блаженство, и ещё многие, коих „игры разума“ привели в дом скорби. В мистическом пространстве коридора, палат, столовой, курительной комнаты и туалета кроме сорока больных ютились пришельцы из космоса, ползали адские существа, от вида которых вставали дыбом волосы, брели с автоматами фашистские солдаты, рвались мины…»

Но изумительные типажи есть не только в дурдоме. Они везде — и на богомолье в абхазских горах, и среди ленинградской богемы, и в Эрмитаже.

Давайте теперь рассмотрим

Вторую составляющую увлекательности

Это, собственно, события. Тут тоже полный порядок: есть и лечение в дурдоме, и религиозные странствия по горам Кавказа, и будни монастыря, и изнанка Эрмитажа, и нравы ленинградской богемы.

В каждом месте Шемякин фиксирует атмосферу, тонкими штрихами передаёт. Такому умению у этого не-писателя стоит, пожалуй, и поучиться.

Вы меня простите, но процитирую один эпизод. Отца перевели служить в Белоруссию, в унылый военный посёлок. Маленький Миша идёт гулять в лес:

«И вдруг на небольшом пригорке, поблёскивающем сухой хвоей и освещённом лучом солнца, под стволом уходящей в небо ели я увидел здоровенную коричневую какаху нечеловеческих размеров. Она лежала на рыжем покрывале хвои спокойно и, как это ни комично звучит, торжественно. По крайней мере, я так подумал. И вдруг стало не по себе. (…) Я молча смотрел на эту сорока- или пятидесятисантиметровую какаху, толстенную, как колбасина, и в мозгу вертелось одно: кто же и какого роста должен быть её производитель. Казалось, что из-за стволов сосен вот-вот кто-то появится. И сломя голову я побежал от устрашающего места.

Вот и все мои воспоминания о белорусском военгородке под названием Уручье».

Я рыдал, друзья. Это ведь гениально. Вот так, одним бурым штрихом всю атмосферу передать.

Но что меня подкупило больше всего, так это то, что Шемякину удалось словами передать такую тонкую вещь, как зарождение в душе таланта. Протранслировать такое вообще дано не всякому. Это пилотаж на уровне высшего. У конкурентов по шорту ничего подобного не описывается. Может быть, в силу абсолютного не-знакомства с таким качеством, как талант.

Ну да судите сами, немного процитирую:

«Что означало в то время стать другим? А очень просто: всё, что окружало меня, что представляло какую-то реальность, ставило от неё в зависимость, перестало для меня существовать. Моя душа, мой дух запели — нет, вернее будет сказать, не запели, а радостно завопили, заорали во всю незримую глотку! Наставления родителей, учителей — как это можно теперь воспринимать всерьёз?! Математика, алгебра, геометрия, география, история — к чему мне всё это?! К чёрту всё! Сознание озарено одной только мыслью: „Уже был Ван Гог!!!“ Как всё глупо и никчёмно после этого! С этого великого момента для Миши Шемякина был один путь — путь Ван Гога. А это означает Живопись, Краски, Цвет! И Работа, исступлённая Работа! Только это — и больше ни-че-го!»

И отсюда мы плавно переходим к третьей составляющей увлекательности. Это

Личная вовлечённость читателя

Тут всё просто. Она возникает, когда опыт героя пересекается с опытом читателя. С моим — ещё как пересеклось.

Прежде всего, смотрите, какая прямо мистическая параллель есть:

«Иногда отец после приступа кашля показывал матери носовой платок, окрашенный кровью, и, как всегда, с ошибками в произношении русских слов говорил: „Видишь, Юля, у меня, наверное, табуркулёз. Уезжать нам надо на юг. Иначе дело швах“.

Под югом отец подразумевал город Краснодар. (…) Мать была в ужасе. Как? Уехать из любимого города, где она училась в театральном институте… (…) И в голове у мамы возник довольно необычный план, его осуществление давало нам шанс не покидать Ленинград. В один из летних дней, когда отца не было дома, мать спросила меня: „Ты хочешь остаться в Ленинграде? (…) Тогда садись и рисуй. Рисуй, что хочешь. (…) Твои рисунки я покажу в художественной школе, и, если они понравятся, тебя допустят к экзамену по рисунку и живописи. Если справишься и тебя примут, мы останемся в Ленинграде. А отец, если хочет жить в Краснодаре, пусть едет один“».

Меня просто мурашки по панцирю пробрали. Ведь это один в один — коллизия Льва Валерьевича в том же возрасте (16 лет). Мои родители вдруг засобирались из Новосибирска переехать ровно на те же юга. А я категорически не хотел. И мне тоже предстоял жизненный экзамен. Надо было кровь из носу поступить в НГУ. Но юный Лев Валерьевич слишком уж увлёкся богемными соблазнами Академгородка и всяким панк-роком, процветавшим в той местности, что экзамены позорно провалил. И, в отличие от Шемякина, пришлось ехать в край зажиточных колхозов. Может, конечно, и к лучшему.

Кстати, о панк-роке. Читая мемуары, я вдруг понял, что Шемякин-то — вполне себе панк и пАдонАк (в хорошем смысле, разумеется).

Объёмы поджимают. Приведу лишь один пример. У богемного ленинградского художника вспыхивает любовь к французской графине, модели Пикассо и Матисса, русской по происхождению героине Сопротивления Дине Верни. Та, вся влюблённая, прилетает к Шемякину из Парижа. И происходит примерно следующее:

«Любила она меня в эти моменты, видимо, действительно горячо и бесшабашно. А как иначе воспринять то, что, торопясь на самолёт, доставляющий её в Париж после бессонной ночи беспробудной пьянки и вливания в нас заграничных вин и ликёров, она не останавливает по моей просьбе везущую нас в аэропорт машину, чтобы я мог выблевать в придорожных кустах ликёро-коньячную гадость, возмущавшую мой желудок, а, распахнув дорогое, сверкающее блёстками платье и обнажив солидную грудь, командует: „Тошни сюда!“ — куда, не