И вот голубки встретились, и идёт масштабная, на сто с лишним страниц, ретроспектива. Собственно, такую же структуру повествования мы видели недавно у Нади Алексеевой в «Белграде». И даже на том же объёме. Можно было бы об этом поразмышлять, но рецензия не резиновая.

Мы переносимся на сорок лет назад, во времена до московской Олимпиады. Тихонин и Маша встречаются в школе и влюбляются друг в дружку, но Тихонин связывается с плохой компанией:

«Друзья степенно передавали по кругу одну сигарету на всех, с задумчивостью знатоков судили о событиях на настоящих и больших далеких стадионах, попивали прямо из бутылки портвейн и сладкое литовское плодовое вино, не напивались им, но и расстаться друг с другом не могли. Вино вело на Озеро, по берегам его, по глинистым отмелям и перелескам, забраживая в их шумящих головах кураж дурных или дурацких дел, будь то поджоги можжевеловых кустов и муравейников или замазывание пластилином прорезей для двухкопеечных монет в обоих телефонах-автоматах железнодорожной станции Пытавино…».

В общем, встал парнишка на плохую дорожку, а та предсказуемо привела его — куда? В колонию для несовершеннолетних преступников.

«В колонии могло все плохо кончиться, — говорил он нам не раз. — Я мог там стать борзым, по моей привычке верховодить, но умудрился избежать этой погибельной дорожки. Подборзевшим — или, тем паче, чушкой — при моих наклонностях я не мог стать по определению. Там я обрел новый для себя, недетский взгляд на жизнь; у меня с тех пор фасеточное зрение, если можно так сказать».

Борьбы за выживание не показано. Пока не случилось конфликта, автор быстренько переводит своего героя на непыльную работу в библиотеку. Заодно назначает главой тюремной самодеятельности. К празднику герой ставит фрагмент пьесы Шекспира «Тит Андроник», где «Деметрий и его брат насилуют дочь Тита, отрезают ей язык и руки. (…) Лавиния в обрубках рук держит таз, в который стекает кровь ее обидчиков… ее убивает отец…» В праздничный день вся оперчасть шокирована самодеятельностью. Виновники получают… нет, не карцер, а консультации с психологом. Тот говорит, что всё нормально, надо вынести артистам благодарность, а режиссёра — так и вообще досрочно освободить.

Да, храбрецы мои, мы уже можем диагностировать такую характерную черту стиля Дмитриева, как

Бесконфликтность

Все потенциально искрящиеся ситуации, конфликты, чреватые криком и мордобоем, он предпочитает быстренько спустить на тормозах.

«Тихонин вышел: рапорт психолога помог — а вскоре с него сняли и судимость. Очищенный, он мог уже пойти учиться и на летчика, но перед тем закончил школу с похвалой, почетной грамотой и ласковой характеристикой».

Видите, какие уси-пуси в мире заек? Тихонин едет в Оренбург учиться на лётчика, а его повзрослевшая любовь тем временем грызёт гранит науки в Свердловске. Но вот незадача: на день космонавтики курсант-лётчик читает школьникам лекцию о подвиге Гагарина, но начинает бредить о смирении, которое испытывал Гагарин, «когда сидел в железной бочке на конце трубы, под завязку закачанной адской горючкой». И религиозного курсанта тут же отчисляют, как говорится, «с училища».

Но лётчиком он уже работать может. Поэтому отправляется в Среднюю Азию, летает там над хлопковыми полями, опыляет. Работа настолько пустяковая, что позволяет заниматься чем-то ещё:

«Пока его биплан Ан-2, прозванный нами кукурузником, облетал раскаленные зноем поля, а глядя на них сверху, всего вернее было сказать — моря хлопчатника, окутывая их облаками химикатов, Тихонин вниз, на хлопок, не глядел: он весь полет просиживал на дне кабины, где было не так жарко, и в той тени учил английский».

И вот, после «просиживания на дне кабины», я, храбрецы мои, понял, что читаю — правильно! — бред. Стало сразу как-то легче, привычнее. Я перестал относиться к тексту серьёзно, а он принялся благодарно побулькивать

Пузырьками пьянящей ахинеи

Пока герой учит инглиш на дне кабины, его любовь выходит замуж за американского профессора и уезжает в Америку. Тихонин мчится в Шереметьево и почти теряет свою Марию из виду, когда «из самой середины заветной очереди к пограничью Мария разглядела и окликнула Тихонина, мятущегося, как пойманный карась, с пучком поникнувших ромашек и бутылкой теплого „Советского шампанского“».

Американского ирода почти не удаётся рассмотреть:

«Но что-то в памяти застряло крепенькое, коренастое, с короткой вздутой шеей и хмурым большим лбом, но зубы улыбались, и это Тихонин запомнил хорошо».

Такая вот коллизия. И вот прошло почти сорок лет. Тихонин занимался, как говорится, «то тем, то сем». Как можно понять, он нашёл себя в бизнесе. То продаёт за границу свежеостриженные волосы, то вместе со своим компаньоном-китайцем пилит, как Паниковский с Балагановым — но не гири, а брёвна старинных русских изб на пластины и продаёт в изысканные особняки Европы и Америки, да. Не спрашивайте, храбрецы, я и сам рыдаю от смеха.

«Так было с производством и продажей газировки с сиропом из опавших, но еще без следов порчи, абрикосов, груш и яблок в черноморских городах-курортах, так было и с предоставлением услуг особенных сиделок, все — с приятными и хорошо поставленными голосами: они читали на дому своим клиентам, страдающим бессонницей, тоскующим от старости и просто одиноким, а также малым детям или целым семьям, ищущим в себе примирения и покоя, великие истории, леденящие кровь, но согревающие сердце, сочиненные Шахерезадой, Андерсеном, братьями Гримм и русским Афанасьевым — именно их читали вслух хорошо востребованные сиделки Тихонина…»

Я насторожился. Шубинский автор, интеллектуал — он действительно так уверен, что «русский Афанасьев» сказки именно «сочинял»? И братья Гримм? Ну хотя кто знает. Но я до сих пор был уверен, что все эти славные люди сказки собирали, а потом пересказывали. Ну да ладно.

Среди стартапов мелькают порой и весьма удивительные начинания:

«И сказки, и сиропы, и разветвленные команды „новых тамплиеров“, надуманно и прихотливо им подобранные для поддержки и защиты наших челноков — не только лишь в Стамбуле, Польше и Болгарии…»

Упс! А это уже вдруг получается целая международная банда, а то и вовсе ЧВК. Тихонин, судя по всему, не так прост. В какой-то момент я стал подозревать в нём гангстера международного уровня. И если бы это было так! Есть, знаете, такой приём «ненадёжный рассказчик». Хороший приём, кстати. И если бы у нас хоть кто-то умел им пользоваться! Может, Дмитриев умеет? И