Ознакомительная версия. Доступно 33 страниц из 181
порядка, опирающегося на законы природы, есть мысль, есть мудрость, которые указывают на нематериальный, трансцендентный источник своего происхождения. Этим источником не может быть мертвая материя. К сожалению, человеческое мышление, хотя уже имеет немалые достижения в познании тайн Вселенной, не всегда может это заметить по рассыпанным в ней следам. Можно ли допустить, чтобы они вели в никуда?» – негодовала корреспондентка католической газеты, словно жила не в стране советского блока, а в довоенной Польше[895].
В декабре 1974 года Лем вновь засел за свой долгострой – детектив «Насморк», а еще купил первый цветной телевизор – «Рубин». Апатия его, однако, продолжалась: он отказывался ехать на научные семинары о собственном творчестве и даже обычные путешествия его больше не привлекали, писалось ему тоже с трудом[896]. Кто знает, быть может, получи он Нобелевскую премию, это придало бы ему сил, но награда ушла двум шведам – Харри Мартинсону и Эйвинду Юнсону. И самое досадное, что этого нельзя было списать на нелюбовь академиков к фантастике, ибо Мартинсон прославился как раз фантастической поэмой «Аниара».
В августе 1974 года скончался Эугениуш Квятковский – довоенный вице-премьер, живое напоминание о польском Львове и маршале Пилсудском, о Варшавской битве и стране, растерзанной соседями. Квятковский был родом из Кракова и умер там же, в последний путь его провожал кардинал Войтыла – прямо как в старые добрые времена, когда духовенство хоронило политиков! Теперь-то уж точно можно было сказать: прежняя Польша ушла и больше не вернется. Квятковского не стало 22 августа – как раз в этот день Лем написал Урсуле Ле Гуин то самое покровительственное письмо, после которого американка замолчала. Лем, конечно, не мог этого предугадать, его тогда занимало настроение другого американца – Канделя. «Кажется, пока мои книги не вызвали большого потрясения в Соединенных Штатах, – писал он ему 26 августа. – Возможно, отсутствие заметного резонанса разочаровало вас, что меня совсем не удивило бы. Но было бы фатально, если бы это обстоятельство разрушило ту искренность, которая между нам установилась»[897]. Невзирая на свою апатию, Лем отчаянно рвался на американский рынок! А тем временем в США над ним сгущались тучи. В сентябре крайне ценимый им Филипп Дик, перманентно пребывая в наркотическом дурмане, написал в ФБР донос, в котором заявил, что писателя Лема вообще не существует – дескать, это провокация КГБ для коммунистического растления американского общества[898]. ФБР не отреагировало на письмо, но в начале следующего года Лем сам дал повод для нападок, опубликовав статью о научной фантастике во «Франкфуртер альгемайне цайтунг». В статье содержались дежурные для Лема упреки, предъявляемые этой литературе за безжизненные диалоги, китч и псевдонаучную чепуху. Но главное – Лем там высмеял бюллетень Американской ассоциации писателей-фантастов, той самой организации, куда его недавно приняли. Статью быстро перевели с немецкого на английский (притом что Лем писал ее по-польски), сократив на четверть и добавив к заголовку слова о «худшей литературе мира». Этот вариант сначала появился в Atlas World Press Review, а затем – в органе самой ассоциации писателей-фантастов Forum. Это вызвало скандал. По случаю вспомнили и текст Лема двухлетней давности «Science-fiction: безнадежный случай – с исключениями», который также сначала увидел свет на немецком, а затем на английском (в SF Commentary)[899]. На страницах «Форума» завязалась горячая дискуссия относительно того, как теперь поступить с Лемом.
Тем временем с подачи главного редактора «Выдавництва литерацкого», 44-летнего Анджея Кужа (выпускника Высшей партийной школы в Москве и Института общественных наук при ЦК ПОРП), Лем взялся курировать серию книг «Станислав Лем рекомендует». Первыми плодами этой деятельности, вышедшими уже в 1975 году, стали сборник Грабиньского «Необыкновенные рассказы» и «Убик» Филиппа Дика. Но вместо благодарности от американца Лем получил новые обвинения, поскольку тот не понимал особенностей социалистической экономики и решил, будто поляк напечатал его произведение в своем издательстве и не поделился деньгами[900]. А в конце года Лем разругался еще и с Терлецким, которому не понравился выбор книг, рекомендованных Лемом: писатель и журналист обменялись колкими статьями в прессе[901]. Лему было невдомек, что Терлецкий уже давно строчит на него доносы в Службу безопасности (впрочем, как и на других писателей).
В феврале 1975 года на очередном съезде СПЛ опять разгорелись страсти вокруг цензуры. С трибуны зачитали письмо одного из писателей, который оправдывался в своем решении опубликовать книгу за рубежом. Лояльные власти литераторы обрушились на него с обвинениями в измене родине. В ответ подняли голос оппозиционеры, в том числе Щепаньский. Они выступали так смело, что за спиной сидевшего в зале министра культуры кто-то из лоялистов прошептал: «Нужен Дзержинский, чтобы расстрелять парочку делегатов». Остроты добавило отравление Херберта, которого прямо со съезда увезли в больницу. Поэт был уверен, что это дело рук госбезопасности, но его подняли на смех. Херберт же был так потрясен произошедшим, что никогда более не участвовал в жизни СПЛ[902].
Под впечатлением съезда и прочитанной в парижской «Культуре» статьи о политической оппозиции в Польше Щепаньский 10 марта 1975 года записал в дневнике: «Неаутентичность процессов, обусловленных отсутствием суверенитета, давлением чужих интересов, определяемых идеологией, в которую никто не верит, и борьбой за власть, складывается в политическую действительность, столпом которой является цензура. Цензура – альфа и омега этого строя, а наши с ней бои не имеют никаких шансов на успех»[903]. И как подтверждение этих слов – запись 22 сентября того же года: «[Лем] грезит о том, как будет вешать цензоров»[904].
Вообще говоря, Лему-то не приходилось пенять на цензуру. Ему позволяли печатать такое, о чем другие не смели и мечтать. И он не сидел годами без публикаций. Как раз в 1975 году переиздали «Философию случая» и «Высокий Замок», а «Выдавництво литерацке» выпустило очередной сборник его публицистики – «Критические статьи и эссе» (Rozprawy iszkice)[905]. Примерно на треть тот состоял из текстов, уже изданных в предыдущих сборниках. Первая часть была посвящена литературе вообще, во вторую вошли статьи о разных писателях и их произведениях, третья включала рассуждения о техническом прогрессе и о будущем. Одновременно в «Иностранной литературе» напечатали отрывок из «Абсолютной пустоты», а сам Лем с энтузиазмом занимался составлением серии «Станислав Лем рекомендует» – в частности, даже не читая, хотел опубликовать там «Миллиард лет до конца света» братьев Стругацких и обиделся, когда узнал, что младший из братьев, Борис, уже предложил роман издательству «Искры», самолично доставив его в Варшаву (Лем жаловался на это
Ознакомительная версия. Доступно 33 страниц из 181
