смертельном противоборстве при Николае II… Каждый из трех последних русских самодержцев сознавал свою все возрастающую зависимость от верноподданных сановников, и каждый знал одно средство сохранения Богом данной власти: стравливать между собой властные группировки, провоцировать и раздувать конфликты между ними. Разгадка многих поступков, даже некоторых черт характеров царей – деда, отца и сына, – в необходимости постоянно лавировать между негласными союзами и скрытыми намерениями своих сановников, поддерживать одних против других, возносить ничтожных и низвергать успешных, и все это делать с изысканной любезностью и с выражением государственного величия на лице.
Высшие сферы российского общества были пропитаны уксусом и желчью вражды, честолюбия, корысти. Люди в шитых золотом мундирах искали новых средств для достижения амбициозных целей. Их взоры все чаще обращались в сторону хмурых и фанатичных разрушителей всякого рода – революционеров, «бомбистов», вождей зарождающихся криминальных кланов. Неудивительно поэтому, что крупнейшим революционным потрясениям 1905 и 1917 годов предшествовала сильнейшая раскачка общества сверху. В этом деле высшей имперской бюрократии активно помогали ее соперники-союзники —
Бубновые тузы
Словосочетание «бубновый туз» в приложении к дореволюционной России, помимо прямого смысла, может иметь два переносных значения. В каторжных тюрьмах на бушлаты заключенных, особо опасных преступников, нашивались красные ромбы – на спину и на грудь, – чтобы конвоирам удобнее было целиться в случае попытки побега. Такие нашивки, а также их матерые носители не без иронии именовались «бубновыми тузами». Но тузами и, несомненно, звонкой бубновой масти, называли также преуспевающих дельцов, новых русских богачей, промышленников, капиталистов, банкиров и биржевых спекулянтов – тех, кто успел нажить пресловутый «миллион», сделавшийся символом эпохи.
В перестроечное и постсоветское время сложилась традиция изображать деятелей первого русского капитализма в идиллических тонах: они-де и патриоты, и прогрессисты, и меценаты, и для рабочих своих – отцы родные. Рискнем разочаровать читателя: капиталисты сто лет назад мало отличались от тех, которых породила бандитская «прихватизация» 1990-х. Благотворительность и просветительство, конечно же, подавались к их столу «на сладкое», но в основе своей это была публика жестокая, алчная, авантюристичная и крайне беспринципная. В представлении российских фабрикантов, заводчиков и банковских воротил цель оправдывала любые средства. Беззаконие было в этой среде явлением обычным, хотя и тщательно скрываемым под личиной солидного благообразия.
По своему составу и происхождению бубновые тузы – народ чрезвычайно пестрый. В поэме «Современники» Николай Алексеевич Некрасов так описывает эту пестроту:
Во-первых, тут были почетные лица,
В чинах, с орденами. Их видит столица
В сенате, в палатах, в судах.
Служа безупречно и пользуясь весом,
Они посвящают досуг интересам
Коммерческих фирм на паях.
Тут были плебеи из праха и пыли,
Достигшие денег, крестов,
И рядом вельможи тут русские были,
Погрязшие в тине долгов.
* * *
Сидели тут рядом тузы-иноземцы:
Остзейские, русские, прусские немцы,
Евреи и греки, и много других —
В Варшаве, в Одессе, в Крыму, в Петербурге
Банкирские фирмы у них —
На аки, на раки, на борги, на бурги
Кончаются прозвища их.
Некрасову можно верить: он был вхож в эти круги. Его описания подтверждаются документальными источниками. Согласно переписи 1869 года, в Петербурге всего насчитывалось 8732 предпринимателя. Из них в мещанском и ремесленном сословии числились 3054 человека, в крестьянском сословии – 2756 человек, иностранцев – 1081 человек, и лишь четвертое место занимали купцы и почетные граждане: 713 человек. Дворян в этой компании немного: 162 человека, около 2 %. Впрочем, таким же был процент дворян в общем составе населения России. В капиталистическую деятельность удачно вписались русские женщины: в 1869 году прекрасный пол составлял около 12 %, а к 1900 году более четверти общего количества столичных предпринимателей.
Разумеется, приведенные данные учитывают не только бубновых тузов, но и владельцев мелких предприятий. Но и в первых рядах российских миллионщиков мы видим выходцев из самых разных сословий, наций и стран. Князья Вяземский, Оболенский и Тенишев; купцы, нередко с древней старообрядческой родословной, такие, как Рябушинский, Коновалов, Гучков, Морозовы; выходцы из крестьян – Жуков, Обухов, Смирнов, Мальцев, Елисеевы; представители еврейских кланов – Поляковы, Гинзбурги, Мейеры, Гвайеры; всевозможные инородцы – Бенардаки, Мурузи, Манташевы и иноземцы – Розенкранц, Торнтон, братья Нобели, Лесснер… Настоящий капиталистический интернационал.
Для всей этой публики единственным жизненным мерилом был финансовый успех, а прогрессивным считалось то, что ведет к успеху. Никакое грязное деяние не вменится во грех, если через него достигается прибыль. Некрасов вкладывает в уста одного из персонажей своей поэмы фразу, которая сделалась знаменем эпохи:
Подождите! Прогресс продвигается,
И движенью не видно конца:
То, что нынче постыдным считается,
Удостоится завтра венца…
Но успех и прибыль в России недостижимы без поддержки властей. Между бубновыми тузами и пиковыми королями складывались тесные и взаимовыгодные отношения, но союз этот, основанный на корысти, не был искренним. Как бы успешно ни функционировали постоянно обновляющиеся схемы для скрытых взяток (говоря по-современному, откатов) в обмен на правительственные гарантии, субсидии, заказы, подряды, как бы торжественно ни произносились тосты за сановных покровителей на «концессионных» обедах, – словом, как бы тесно ни сплетались ветви дерев капиталистического леса со сложно извитыми ветвями российской государственности, представители крупного капитала не могли чувствовать себя комфортно и уверенно. У них были три врага: чрезмерная алчность той самой бюрократии, с которой они вынуждены были жить и дружить; ненависть, которую извечно питал и питает к богатству народ русский; наконец, самодержавная власть, не дающая капиталистам легальной возможности определять политику страны. Российские богачи постоянно вели борьбу с этими тремя врагами. Нередко эта борьба принимала уголовные формы. Мошенничества, подлоги, финансовые махинации, а порой и более тяжкие преступления, вплоть до убийств, нередко совершались в этой среде.
В конце 1860-х годов много шуму наделал судебный процесс финансового туза Плотицына, пророка и вождя скопческой секты. Помимо вопиющих фактов сектантского изуверства, вскрылись и всевозможные коммерческие проделки этого человека, которому новообращенные отдавали все свои сбережения. Ко всему прочему выяснилось, что, требуя от последователей «наложения малой и большой божественной печатей», то есть, полного или частичного оскопления, сам он не только не проделал над собой эту операцию, но завел себе целый гарем из числа последовательниц.
В 1875 году весь Петербург судачил по поводу процесса «миллионщика» Овсянникова, владельца огромных складов, заправилы хлебного и сухарного производства. Он был обвинен в поджоге принадлежащей ему мельницы с целью получения страховки. На пожаре серьезно пострадали несколько человек. Овсянников был осужден, но фактически добился освобождения от наказания.
Среди фигурантов уголовных дел – крупные домовладельцы братья Мясниковы, обвинявшиеся в подлоге завещания, и владелица золотых приисков Людмила Гулак-Артемовская, которая
