Под общий смех три студентки танцуют, приближаясь к кафедре, снимают длинные кожаные пальто и, теперь, по всей видимости, с обнаженной грудью, пытаются осыпать голову Адорно лепестками роз и поцеловать его в щеку (что одной из троих удается). Размахивая руками, Адорно отбивается от посягательств, лихорадочно хватает портфель, шляпу и пальто – и выбегает из зала. Два дня спустя он сообщает министру культуры земли Гессен о необходимости отменить все его занятия на неопределенный срок.

Что-то подошло к концу. Ровно через двадцать пять лет после публикации «Диалектики Просвещения» и через два десятилетия после возвращения Адорно наследие его собственной теории казалось более шатким, чем когда-либо. А вместе с ним и будущее всей республики. В марте он вместе с Хоркхаймером еще раз проштудировал всё произведение, предложение за предложением – Suhrkamp планировал юбилейное издание на осень 1969 года. Только один отрывок казался абсолютно необходимым к удалению, учитывая нынешние обстоятельства. В оригинале 1944 года он гласил: «В Европе почти не осталось страны, где бы не расстреляли за оплошность» [572]. Сегодня всё было иначе. И радикально. Пока у него не хватало слов, он говорил. В начале мая 1969 года он дал интервью журналу Der Spiegel о том, что теперь стало известно всей стране как «атака грудью».

Spiegel: Профессор, две недели назад мир, казалось, был в порядке…

Адорно: Мне нет.

<…>

Spiegel: Вас отталкивает только способ, которым студенты, которые когда-то вас поддерживали, сегодня выступают против вас, или вас беспокоят и ваши политические цели? Судя по всему, в прошлом между вами и бунтарями существовало согласие.

Адорно: Разногласия кроются не в этом… В своих произведениях я никогда не предлагал модели каких-либо действий или поступков. Я человек теоретического склада ума, и теоретическое мышление необычайно близко моим художественным замыслам. Мое мышление всегда имело весьма косвенное отношение к практике. Возможно, оно и имело практические последствия, поскольку определенные мотивы проникали в сознание, но я никогда не говорил ничего, что было бы прямо направлено на практические действия.

<…>

Spiegel: Как вы решаете, какое действие осмысленно, а какое – нет?

Адорно: Во-первых, решение во многом зависит от конкретной ситуации. Во-вторых, у меня есть самые серьезные сомнения относительно любого применения насилия. Мне пришлось бы отречься от всей своей жизни – от опыта при Гитлере и от того, что я наблюдал при сталинизме, – если бы я не отвергал вечный цикл насилия против насилия. Я могу представить себе осмысленную, преобразующую практику только как ненасильственную [573].

М. Ф.

Феноменология насилия. Фуко в Венсене определенно воспринимал это по-другому. Там не проходит и дня без забастовки, бойкота или массовой драки. Когда того требует внутренняя динамика, Мишель Фуко тоже постоянно прибегает к железному пруту. А также к булыжникам, которыми забрасывает приближающихся полицейских. «По словам всех опрошенных очевидцев, – резюмирует ранний биограф Фуко Дидье Эрибон, – кафедра философии всегда была в авангарде этих перманентных беспорядков» [574]. И наконец, что не менее важно, факультет с удовольствием доводит до абсурда любую форму оценки успеваемости, позволяя во время закрытых сессий факультета подсовывать под дверь списки всех официально зарегистрированных студентов и отмечать каждого из них наивысшей оценкой. Особо преданные своему делу сотрудники, такие как Джудит Миллер с кафедры психоанализа, вскоре начинают раздавать сертификаты об успеваемости всем пассажирам парижского общественного транспорта без разбора. На смену гордо представленному образцовому кафетерию пришли бесплатные барбекю во дворе (так называемые «Souk[575]»), по обе стороны от которых расположились бесплатные книжные стенды с переоборудованными фондами из факультетских библиотек.

Когда проводятся мероприятия, они определяются дискуссионным климатом, который напоминает более зрелым людям, таким как Мишель Серр, сталинистский «интеллектуальный терроризм» [576], распространенный в пансионах École normale supérieure в годы их блаженной юности. Это тоже конец философии, хотя и не такой, каким хотел его представить Фуко.

Он всё еще верил, больше чем когда-либо, в силу освобождающей рефлексии. В частности, размышляя о силе того, что он уже называл «дискурсом» в своем «Порядке дискурса». Одно подозрение стало руководящим принципом: что, если господствующие дискурсы разума и их правила, вместо того чтобы служить свободному знанию, в настоящее время используются для контроля и изначального лишения власти современных субъектов? Действительно, эти субъекты, которые в большинстве своем считали себя самоопределяющимися, сами были ничем иным, как результатом сознательно мобилизованных дискурсов угнетения? В данном случае смелость просвещать и мыслить самостоятельно следовало продемонстрировать прежде всего смелостью пролить свет на историю, меры и механизмы такого угнетения.

То, что применимо к установлению клинического различия между «рациональным» и «безумным», может быть применимо и к другим важнейшим различиям в дискурсивной игре разума. В частности, к различию между (сексуально) запрещенным и разрешенным или, что, пожалуй, наиболее фундаментально, к различию между «истинным» и «ложным» [577].

Разве у этого различия не было собственной истории преобразований? Как оно в настоящее время укрепилось и, по-видимому, натурализовалось? [578] Каковы были решающие поворотные моменты в его истории? И, возможно, они были очередным поворотным моментом в самом Венсене? К осени 1969 года Фуко начал читать отдельный курс по этой теме под названием «Ницше и генеалогия».

Take the crown[579].

Первое представление о том, с каким рвением Фуко отнесется к этому будущему судьбоносному вопросу своей мысли, стало понятным уже 11 февраля 1968 года. Около трех тысяч человек собрались в парижском конференц-центре Mutualité на акцию солидарности с 34 обвиняемыми, которым за участие в январской битве при Венсене грозило исключение из университета, а юношам – призыв на военную службу (от которой студенты освобождались). Фуко также включил себя в лист выступающих на вечер. Впервые.

Однако в начале к публике должен обратиться Сартр. Выходя на сцену, он обнаруживает на трибуне записку: «Сартр, будь краток!» [580] Такого не случалось уже двадцать пять лет. При умеренном резонансе Сартр обнажает скрытые противоречия новой руководящей концепции «участия». Совсем иначе обстоит дело с Фуко, который, как пишет Le Monde, будучи одним из самых резких ораторов вечера, осуждает «преднамеренные репрессии» государственного аппарата, которые преследовали единственную цель – лишить легитимности венсенский эксперимент еще до его начала [581]. Он объясняет, что протестующие ни