Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 119

Но вот вроде бы мелочи. Когда он разбирал «старый хлам» во флигеле, то, между прочим, выбросил на чердак записки своей бабушки, Марии Николаевны Волконской. А когда в Ясную Поляну приехал детский доктор из Москвы к больному Лёвушке, то у Льва Львовича «не было под рукой» денег, и он просил мать отдать двести рублей врачу. Приобретая дом в Петербурге за немалую сумму – больше ста тысяч рублей – он истратил на это все деньги, которые выручил от продажи бывшей отцовской собственности, но кроме этого за всю свою жизнь он ничего не приобрел и детям своим ничего не оставил, в отличие от отца, разделившего между женой и детьми полумиллионное состояние…

«Петербургский» проект Льва Львовича преследовал, как он сам писал, три цели: «первое – создать дружную и здоровую семью, второе – составить достаточное для детей и себя состояние и третье – служить, насколько я мог, России…» Все задачи были прекрасны! Настораживало одно: и за этот проект он брался не с холодной головой, но обуреваемый неотчетливыми мечтаниями, как и в то время, когда он плыл в Швецию, чувствуя в себе брожение крови Рюриков.

«В Петербург! В красивую молодую европейскую русскую столицу, которую Пушкин назвал “гениальной ошибкой Петра”[43]. Но ошибся не Петр, а Пушкин, и будущие русские поколения, по всей вероятности, увидят, что Петербург еще только начал начерно выполнять свою роль окна в Европу и что в конце этого века он будет одним из самых культурных и богатых городов мира, насаждая по всей России истинную нордическую цивилизацию», – писал он.

У его жены Доры были куда более скромные пожелания. Ей хотелось быть ближе к отцу и матери, к родной Швеции. И, положа руку на сердце, она уже поняла, что жить в Ясной Поляне, может быть, прекрасно и замечательно, но рожать детей нужно рядом с папой Вестерлундом.

Дом по Таврической улице когда-то принадлежал графине Клейнмихель. По слухам, здесь жил выдающийся государственный деятель Михаил Михайлович Сперанский и писал свою «конституцию». Но теперь это был просто доходный дом, кирпичный, занимавший со флигелями пятьсот квадратных сажен земли и состоявший из двадцати квартир, а в нижнем этаже находились булочная, мясная лавка и сапожная мастерская. Отправив Дору с Павликом на лето в Швецию, Лев Львович с помощью брата матери перестроил этот дом, оставив себе верхний этаж с окнами, выходящими на Таврический сад. В этом проявилась его забота о будущей многодетной семье. В сентябре 1901 года он писал матери: «Милая мама, вчера приехала Дора с Павликом на пароходе из Стокгольма, прямо сюда, и мы теперь вместе, хотя еще не устроились и Дора еще не привыкла к своей новой жизни… Что хорошо, – это сад, Павлик, как приехал, так отправился туда гулять, и его оттуда принесли сонного… Сижу с открытым окном на Таврический сад, где осень желтая уже ссыпает лист на дорожки, по которым гуляют дети».

Это письмо было отправлено уже в Крым. Там начиналась битва родных Льва Николаевича за его жизнь, которая оказалась в смертельной опасности.

Неудержимая потребность

Почти все дети Толстого были литературно талантливыми людьми и оставили после себя наследие в виде дневников и воспоминаний, а также замечательной переписки, из которых мы сегодня многое узнаем не только о личности их отца, но и о жизни этой великой семьи. Незаурядным литературным талантом обладала Софья Андреевна, что выразилось в ее дневниках, воспоминаниях и переписке. Не столь удачно проявился ее талант в художественной сфере: две повести «Чья вина?» и «Песня без слов» все-таки остаются свидетельствами ее личной жизни с мужем, но не выдающимися художественными произведениями.

Но никому из семьи не приходило в голову стать профессиональным писателем при живом отце и даже после его смерти. На это отважился только Лев Львович. И это стало для него настоящей жизненной драмой.

В его желании быть самостоятельным писателем было что-то роковое и болезненное. В принципе он понимал, что положение безнадежно, что слава отца будет преследовать его, как тень отца Гамлета. Что бы он ни напечатал под именем Лев Толстой – всё будет восприниматься публикой в невыгодном и даже смешном свете, как если бы человек попытался зажечь фонарь под солнцем.

Но, кажется, именно это в конечном итоге послужило не преградой, а стимулом для его творчества. В этом его несчастное соперничество с отцом проявилось наиболее безрадостно.

Взять псевдоним? Так советовал поступить издатель и газетный магнат Алексей Сергеевич Суворин. Но, во-первых, Лев Львович, как и его отец, не разделял личность и творчество. Он хотел говорить с читателем от своего имени. Во-вторых, это оказалось затруднительным по технической причине: он почти сразу же выступил в печати не только как сочинитель, но и как публицист.

Тем не менее, первые два рассказа, «Любовь» и «Монте-Кристо», он напечатал под псевдонимом «Л. Львов». Но в 1892 году, когда он работал на голоде в Самарской губернии и задумывал очерки об этой страшной беде, встал вопрос: если это публиковать, то под каким именем? О том, что сын Толстого вместе с отцом работает на голоде, знала вся русская общественность. Скрыться под псевдонимом было бы нелепо, да и зачем? Лев Львович долго не решался печатать эти очерки именно по той причине, что он тоже Лев Толстой. В связи с этим он чуть не поссорился с первым писателем, который поощрял его творческие дерзание – Лесковым.

20 января 1892 года Лесков писал Суворину: «Посетил недостоинство наше “младший Лев” (отцов любимец и любви достойник)… Что за юноша!.. Хочется плакать от радости…»

Благожелательность Лескова очевидно вдохновила Льва-младшего, и 17 июля того же года он сообщил ему: «…я сам по грешности своей, и Вам будь это сказано по секрету, хочу перевести в целое кой-какие наблюдения и материалы, собранные мною за нынешний год среди голода…»

Как должен был понять это Лесков? Только как желание высказаться о голоде в печати. Не «в стол» же это писать! Лесков сообщил об этом, тоже «по секрету», издательнице только что образованного журнала «Северный вестник» Любови Яковлевне Гуревич, желая таким образом убить двух зайцев: помочь Льву Львовичу напечататься и поддержать новый журнал громким именем. Но в результате Лев Львович обиделся.

«Простите, но Вы поступаете не по-Божьи, продолжая говорить в чужой компании мне о том, что я Вам нечаянно высказал», – писал он Лескову. А на предложение Гуревич напечатать очерки ответил: «H. С. Лесков напрасно ввел Вас в заблуждение. Записки, веденные мною в Самарской губернии, не имеют никакой цены и, может быть, вовсе не годны для печати… Поэтому, если желаете мне добра, не говорите со мной и другими о моем недостойном нахальстве исподтишка иногда изводить бумагу».

Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 119