«Я бы сказал, что позитивная программа Летова выражена в инструментальных кодах к его песням, – добавляет Юрий Сапрыкин. – И, наверное, именно их можно считать прорывом к той истинной реальности, о которой на самом деле весь Летов. Просто эта реальность такова, что слова в ней бессильны. Слова служат для того, чтобы очиститься, разделаться с тем планом бытия, в котором мы существуем, а дальше – при переходе на тот берег – остается музыка, которая встречает нас в конце альбома». Такой прием с долгими инструментальными выходами из своих вещей, которые как бы расширяют их пространство до вселенского масштаба, Летов впоследствии будет использовать на каждом своем альбоме, но все же «О отшествии», каким-то непостижимым образом аккумулирующая в пять минут все звуки и смыслы предыдущих семидесяти – его высочайшее достижение в этом жанре.

И конечно, его опять не поняли. Многие годы разнообразные издатели, будь то знакомые или пираты, не решались воплотить авторский замысел и уводили эту симфоническую красоту в тишину через эффект «fade out». Летов стремился к другому. Путешествие заканчивается там, где нет места даже для музыки – резко и сразу: «Как если бы человека долго вели с завязанными глазами, он в некий момент занес ногу, чтобы шагнуть, а там обрыв, и повязки на глазах нет». Здесь, пожалуй, можно разглядеть что-то общее с финалом великого сериала «Клан Сопрано»: темный экран говорит больше, чем любой кадр, а что дальше – решаешь уже только ты сам.

То, как инженеры и звукорежиссеры обходились с его замыслом, Летова глубоко возмущало. Существует мемуар Петра Каменченко, который делал мастеринг альбома для первого издания на компакт-диске и решил «убрать мусор» в финале. После этого ночью у него в квартире зазвонил телефон: оказавшийся на другом конце провода Егор Летов, к тому моменту уже занявшийся радикальной политикой, обматерил звуковика за его решение всеми возможными словами и сообщил, что выезжает к нему с «тысячью боевиков».

Интересно, что после выхода «Ста лет» Летов говорил о смерти уже немного по-другому. Он не отступился от тезиса о том, что только при встрече с ней человек обнаруживает свою подлинность, но сам умирать отказывался последовательно и категорично: «Нашего брата любят, когда он мертвый, скажем так. Сейчас бы все ужасно вздохнули бы с облегчением, если бы вот я сейчас помер. <…> Мы будем жить. Принципиально». «Я с собой никогда не покончу (смеется). Мы показываем людям – во всяком случае, стараемся это делать – как нужно выживать в любой ситуации». «Вокруг нас люди мрут, а нас обвиняют, что мы не умираем. А мы не умираем. Мы не умрем».

«Сто лет одиночества» – неисчерпаемая запись, в эти звуки и тексты можно вглядываться очень долго. Вот один пример – филолог Илья Кукулин рассказывает, как увидел в Егоре Летове большого поэта: «На этом альбоме он читал стихотворение „Дрызг и брызг“, в котором были такие строчки:

Капризно вспоминать широчайшие поприща

Метафизические карбованцi и арбузные полночи

Рыженькие кошечки и беленькие собачки

Кишка электрички

Западноберлинские спички.

Я понял, что это поэзия того типа, которая мне важна, например, в Станиславе Львовском, а он для меня был выразителем „современного“ в поэзии 1990-х, да и до сих пор остается таковым. То есть тут происходит сдвиг значений вместе со случайными, немного раешными рифмами в духе паронимической аттракции, характерной, например, для Лианозовской школы (паронимическая аттракция – это когда возникают смысловые связи между словами, сходными по звучанию – прим. А. Г.). Слово „карбованцi“ написано по-украински – важно, что в стихотворение вторгается другой язык, что разные языки в нем соприсутствуют. Западный Берлин в начале 1990-х, когда он только перестал существовать, был очень значимой меткой, воплощением изолированного и интенсивно развивающегося города. Мне тогда казалось, что на фоне остальной России внезапно разбогатевшая в 1990-е годы Москва выглядит, как Западный Берлин.

Ну и, конечно, „кошечки и собачки“. Для меня эстетика 1990-х была в том, что наиболее дорогие мне поэты все время пишут про слабое и ранимое. В англоязычной культуре это ощущение хрупкости мира рождалось под влиянием эпидемии СПИДа, в русской были другие факторы, но это как-то совпало. И получалось, что Летов тоже думает про слабость и хрупкость мира».

Речь, напомню, идет о пяти строчках из сотен.

Через несколько месяцев после выхода альбома Летов написал стихотворение, которое называлось «Объяснительная (Сто лет одиночества – часть вторая и последняя)». Это не самый известный его текст. Я приведу его целиком – мне кажется, что здесь поэтически изложены все те душевные события, о которых шла речь выше.

Жили-были старики со старухами

Ты да я да мы с тобой

Покоряли старость

Примеряли седины

На поникшие головы

На могучие лысины

Забрасывали неводы в воды сомнения

Вбивали в сердца своим ненаглядным

Своим непокорным

Своим виноватым

Осиновые колышки любви безутешной

Ты да я да мы с тобой

Все эти годы

Все эти жизни

Штурмовали старость

Разводили сырость

Покоряли бездны

Смертельные широты

Гиблые

Затхлые

Пыльные

Тесные

Кромешные дали неземного одиночества

Жили-были стариками-старухами

Все эти годы

Все эти жизни

Ты да я да мы с тобой

А потом пришел Гаврила с трубой.

Архангел Гаврила с огромной трубой.

В современной цифровой коммуникации такое называется «злая точка». К тому моменту, как было создано это стихотворение, Егор Летов наотмашь вернулся от личного спасения к коллективному и затеял, возможно, свой самый огнеопасный бунт.

Егор Летов с кошкой Мухой в «ГрОб-студии», середина 1990-х. Фотография: Анна Волкова

Глава 6

Всех объединяет ненависть

В ночь на 1 октября 1993 года особо важные персоны съезжались в Данилов монастырь, чтобы предотвратить гражданскую войну.

Москва находилась на пороге вооруженного конфликта, который