Зато познакомился с Индирой Ганди и другими знаменитыми людьми того времени. На том кинофестивале я впервые встретился с замечательным индийским режиссером Сатьяджитом Реем, с живым классиком американского кино Фрэнком Капрой, с прекрасным, интеллигентным и талантливым Кшиштофом Занусси, с которым товариществую до сих пор…

В Дели я очень хорошо провел время и даже побывал на приеме у Раджа Капура. В холле дома, где проходил прием, стояли два огромных слона, сделанных из жженого сахара. Оба слона держали хоботами, как бы намереваясь сожрать, две большие банки с русской черной икрой, из чего я заключил, что Радж Капур – человек не только хороших актерских, но и неплохих имущественных возможностей. Что и подтвердилось, когда я зашел дальше, за слонов. За богатым столом было выпито так много, что меня даже смогли заставить петь под оркестр некую русскую песню. Но какую конкретно – «Шумел камыш», «Подмосковные вечера» или «Гимн демократической молодежи» – не помню…

Вернувшись на родину не то чтобы на щите, но и не со щитом, в Москве я стал заниматься своими обычными делами. И вдруг – звонок. Звонили из одной партийной организации: «Знаете, Олег Павлович… вот тут ВЧ-грамма пришла на имя Леонида Ильича Брежнева от члена политбюро ЦК КПЧ Васила Биляка, где говорится, что во время командировки в Чехословакии вы встречались с выбывшими из рядов КПЧ контрреволюционерами…» Далее был перечислен ряд «контрреволюционеров», с которыми я действительно встречался в Праге.

Не могу сказать, что московские партийцы горели желанием наказать меня: кому приятно, если из другого государства указывают, что и как надо делать с известным артистом, нарушившим партийную дисциплину в братском государстве. Но моих ровесников из отдела культуры ЦК все больше и больше припирали к стенке: дескать, давайте, принимайте меры к Табакову. Тянулись эти прения несколько месяцев.

Но вот однажды, во время съемок на «Мосфильме», меня опять позвали к телефону, и голос совершенно испуганного и взволнованного Пети Щербакова, в то время секретаря партийной организации театра «Современник», сказал, что вечером нас с ним ждут в Бауманском райкоме партии. Съемки кончились довольно поздно, и я, как был, прямо со студии заявился на бюро райкома, одетый в джинсовый костюм, явно не соответствовавший серьезности официального мероприятия. Туда-то уже все пришли в костюмах и галстуках: бедный Петя Щербаков с белым лицом, заместитель начальника управления культуры исполкома Моссовета Михаил Сергеевич Шкодин, замминистра культуры по международным делам Владимир Попов и многие другие. Петя дал мне прочесть проект решения бюро райкома партии Бауманского района, по которому мне грозил «строгий выговор с занесением в личное дело». При Сталине после такого «диагноза» человека просто увозили в фургоне с надписью «Хлеб» или «Молоко».

Стою, жду, понимаю, что каким-то образом происходящее со мной должно отразиться и на театре «Современник», где я пятый год являюсь директором.

И вот в зале заседаний начался так называемый «спектакль».

Должен заметить, что Бауманский райком партии был на особом счету: в этом центральном райкоме столицы на учете состоял сам Леонид Ильич Брежнев, не говоря обо всем аппарате ЦК. В глазах собравшихся это было чрезвычайно важным обстоятельством.

Первый секретарь Бауманского райкома партии Валентин Николаевич Макеев был человеком очень добрым, хорошо относящимся и ко мне, и к «Современнику». Он вел заседание. Изложил суть письма Васила Биляка, а потом спросил: «Что нам делать, товарищи?» – и вопросительно посмотрел на членов бюро райкома. А те, повинуясь «классовому чувству» и незамутненному движению души, начали рьяно клеймить еретика. Вначале выступила передовица – ткачиха, героиня труда, потом генерал – начальник военной академии, а затем, сорвавшись с цепи, вся эта вдохновенная свора попыталась вырвать клочки из моих бедер и низа живота.

В подобных случаях я внутренне собираюсь. И до того момента, как может упасть моя «заслонка», у меня есть много сил, чтобы не обращать внимания на происходящее рядом.

Когда уже четвертый по счету выступающий намеревался в праведном гневе высказать все, что как с вероотступником со мной полагалось сделать, со своего места вдруг поднялся Макеев и произнес: «Но с другой стороны, товарищи, русский художник – человек противоречивый. Вспомните Федора Ивановича Шаляпина…» Все участники «представления» застыли в немой сцене. До смерти не забуду глаз присутствовавших: «Да что ж ты, гад, сразу-то не предупредил, как оно повернется…»

Все кончилось тем, что мне объявили обыкновенный выговор без занесения в личное дело. Но о нем довольно быстро забыли. Партия не захотела ссориться с известным артистом.

Завершая главу о Чехии, скажу, что мои культурные связи с этой замечательной страной не только не оборвались, а напротив, развились и упрочились. Я уже не один год преподаю актерское мастерство в Чешской академии искусств. А недавно я получил следующее письмо:

Уважаемый Олег!

Ничего не поделаешь, твоя популярность в Праге никак не падает. На днях ко мне обратился экзекутивный директор «Театра на Виноградах» Томаш Тепфер. Он очень хотел бы договориться с тобой о твоем участии в качестве автора постановки в их театре русской классической пьесы по твоему выбору. Полагается, что для совместной работы лучше всего подошли бы месяцы май-июнь или сентябрь-октябрь 2013 года, когда погода благоприятная и тебе можно будет совместить работу с отдыхом в Карловых Варах. Он готов прилететь с завлитом в Москву, но удобнее провести предварительные переговоры во время твоей поездки в Чехию. В любом случае я готов оказать содействие в этом благородном деле.

Чрезвычайный и полномочный посол Чешской Республики в Российской Федерации Петр Коларж

23 марта 2012 года

Университеты духа

К тридцати трем годам я уже был довольно обстоятельно сформирован как человек. Мои общественные и иные симпатии принадлежали, конечно, Александру Исаевичу Солженицыну. Я был влюблен в его повесть, и для меня, как и для всех в Советском Союзе, она была тем самым Рубиконом, который поделил мою жизнь на «до» публикации «Одного дня Ивана Денисовича» и «после». Об этом же, кстати, говорила в свое время и Анна Андреевна Ахматова.

Солженицын, Ахматова, Пастернак – вот мои университеты духа, ставшие доступными только с наступлением «оттепели» в стране, когда их стал печатать журнал «Новый мир». «Новый мир» времен Твардовского, как и театр «Современник», был «птенцом гнезда Хрущева».

Каждый номер журнала ожидался в величайшем томлении, мгновенно проглатывался от корки до корки. На «Новый мир» были установлены лимиты, но у меня уже тогда было такое лицо, что меня подписывали вне всяких ограничений. До сих